М. JOВАНОВИh. Jезик и друштвена историjа. Друштвеноисториjски оквири полемике о српском кньижевном jезику. Београд, 2002. 235 С.

Против Вука. Српска граhанска интелигенциjа 18. и 19. века о jезику и ньеговоj реформи. Београд, 2004. 412 С.

С разницей в два года белградское издательство "Стубови културе" опубликовало две работы историка, который "вторгся на территорию" филологов, занявшись историей сербского литературного языка.

Первая книга Мирослава Йовановича "Язык и общественная история" издана карманным форматом в серии "Библиотека Минут", и, следовательно, должна носить популярный характер, будучи обращена к широкому читателю. Каза-

стр. 122

лось бы, что-что, а историю языковой реформы, осуществленной В. С. Караджичем, каждый серб знает еще с детства. Однако, взявшись за написание научно-популярной книги о становлении сербского литературного языка, ее автор убедился, что монографии, подробно рассказывающей об этом процессе и сопутствующей ему полемике в сербском обществе, просто не существует. Филологи были заняты в основном узкими вопросами лингвистики. Другим распространенным жанром, в котором работали разные специалисты (и историки, и филологи), являлся жанр научной биографии, как правило, на грани апологетики творцов реформы. Сам процесс развития литературного языка и его социальные рамки историков до сих пор не интересовали.

Небольшая по объему книга Йовановича не претендует на заполнение этой лакуны. Ее задача - не столько дать исчерпывающие ответы, сколько поставить проблему, привлечь к ней внимание. А впрочем, стоит ли вообще историку соваться в филологический "ряд"? Есть ли польза от подобных "вторжений"?

Ответы на эти вопросы читатель найдет уже на первых страницах, убедившись, что проекция исторических (и социологических) методов в мир языка способна существенно расширить исследовательский горизонт, изменить образ прошлого, существующий в нашем сознании, и показать его отражение в сегодняшнем дне. Эта перспектива, эксперимент фазу интригует читателя, и автор не обманывает его ожидания.

В начале книги - "Вместо предисловия: три тезиса о социальной истории и языке", как и в некоторых других местах, Йованович излагает свою методологическую позицию (что для популярных работ скорее редкость), совершая "челночное" путешествие от языка к обществу и обратно. Развитие языка отражает условия существования социума и происходящие в нем процессы. Поэтому, изучая язык с помощью методик социолингвистики, можно построить своеобразную модель общества и проследить ее изменения. "Но сразу необходимо заявить, - оговаривается автор, - что [его] основное внимание направлено на историографическое рассмотрение языкового развития, причем язык понимается как одна из важнейших структур сербской социальной истории ... Акцент на социально-историческое измерение дискуссии тем самым существенно отличает историографический подход от лингвистического и литературно-исторического подходов в изучении полемики о литературном языке" (С. 6 - 7). Йованович обозначает, по выражению М. Блока, "территорию историка" в филологической теме - то место, которое до сих пор оставалось вакантным, а потому по преимуществу являлось зоной свободной от критики, пространством околонаучного мифа.

Первая часть книги, занимающая примерно половину ее объема, "Дискуссия и общество, или о "старовольцах" и "новотинцах"". ("Старовольцами" и "новотинцами", по воспоминаниям Й. Суботича, современники называли соответственно противников и сторонников языковой реформы В. С. Караджича.) Йованович видит в этих кличках символику раскола сербской интеллектуальной элиты на традиционалистов (консерваторов) и революционеров от культуры. Изложение строится по принципу концентрических кругов, что выражено уже в самой структуре: раздел разбит на три главы, каждая из которых состоит из трех подпунктов. Разговор идет как будто об одном и том же, но содержание его постепенно углубляется, а историческая реальность, необходимая для уяснения проблемы, расширяется. Сначала автор напоминает читателю последовательность дискуссии, затем обращает внимание на ее ожесточенный характер, приводя несколько хлестких высказываний участников спора, и, наконец, озадачивает: почему филологические тонкости вызвали такой накал эмоций! Предлагается гипотеза: "Дискуссия о литературном языке представляла своего рода арену, на которой проявлялся глубокий общественный разлад. Сама полемика отчасти проистекала из общей социальной дисгармонии, которая была следствием сложных исторических процессов и многочисленных очевидных разрывов в историческом развитии сербского народа. С другой стороны, она провоцировала

стр. 123

новые и углубляла старые разногласия... Все это неминуемо оставило следы в коллективной психологии через заимствование определенных образцов дозволенного и желательного общественного (культурного) поведения и влияло на формирование общественного сознания и ментальности" (С. 26 - 27). Дискуссия является фокусом социальной истории Сербии в самом широком смысле и в самом большом хронологическом масштабе.

Наиболее детально автор рассматривает факторы, определявшие замедленный темп, непоследовательность, неравномерность и прерывистость развития сербского общества в период после турецкого завоевания, особенно в конце XVII - середине XIX в. Внимание концентрируется на следующих обстоятельствах: "а) массовые и частые (э)миграции сербского населения; б) возникновение двух центров общественной и культурной жизни в течение XVIII века (в северо-западной части Турции и на юге Австрии); в) исчезновение старых и частое прекращение и откат в развитии вновь сформированных сербских общественных элит (что сделало совершенно невозможным их стабильное развитие); г) преобладание церкви в общественной жизни сербского народа в период с XVI и до конца XVIII века" (С. 45). Социальная подоплека языковой дискуссии становится поводом для выявления нерешенных дилемм сербской истории при переходе от Средневековья к Новому времени (о них заходила речь уже в начале книги). Это дилемма включенности/изоляции сербов в общественной жизни Османской империи, проблемы культурной/политической роли церкви у сербов в Турции и (позднее) в Австрии, модернизации/традиционности сербского общества в Новое время и многие другие.

В результате "конкуренции экспериментов" рубежа XVIII-XIX вв. (выражение Н. И. Толстого) возобладала революционная ("деволютивная") модель развития сербского литературного языка на основе кодификации устного народного творчества, и вместе с тем народнический концепт культуры - своеобразная "цивилизация гуни и опанок" (крестьянская одежда и обувь) с ее мифами и легендами. А поскольку данный концепт стал предметом политических манипуляций разных партий от радикалов Николы Пашича до коммунистов, "вследствие этого в современном сербском обществе и образ сербского крестьянина и (мифологизированная) личность Вука Караджича представляют важные символы коллективной идентичности" (С. 83). С другой стороны, довуковские традиции сербской городской культуры в австрийских землях, поскольку их отстаивали оппоненты Караджича, были вытеснены, дискредитированы и забыты. Йованович демонстрирует возможности реконструкции этих забытых традиций путем анализа библиографии сербских книг XVIII в.

Вторая часть книги "О стереотипах и мифах, или о "крылатом Вуке" и "аждаях буржуазной мысли"" (аждая - змея; в данном контексте следовало бы перевести - "гадина") построена иначе, чем первая. Ее большую часть составляет текстуальный анализ 16 наиболее авторитетных научных трудов, посвященных (полностью или частично) языковой реформе В. С. Караджича. Среди авторов этих работ Л. Стоянович, А. Белич, М. Попович, Й. Кашич, Й. Деретич и другие известные имена, представлен только один писатель - И. Андрич с его публицистикой. Нельзя сказать, что научные исследования редко рассматриваются как исторические источники. Как таковые они используются в работах по историографии и истории исторической науки. Однако подход Йовановича несколько иной. Его интересуют не столько концепции ученых, сколько их словесная оболочка - речевые штампы, образы и символы, использованные для убеждения читателя, так сказать, эмоциональный "вычет" из рациональной аргументации. Эффект анализа стереотипных представлений, предпринятого Йовановичем, тем более силен, что от научных трудов, в отличие от публицистики и популярных изложений, мы, как правило, ждем холодного и взвешенного отношения к предмету исследования. Однако публикации серьезных ученых, на основе которых, в конечном счете, формировались и формируются массовые представления о прошлом (посредством системы

стр. 124

образования, средств массовой информации и пропаганды, где эмоциональная нагрузка возрастает) оказались наполнены "общими местами" - сквозными метафорами, клеймами и этикетками.

Центральная метафора, берущая свое начало от высказываний самих участников дискуссии, но занявшая ключевое место после выхода книги Д. Даничича, - это образ войны. В нем редуцировалось сложное переплетение многих противоречивых, неоднозначных и незаконченных культурных, социальных, политических и иных процессов, происходивших в Сербии на протяжении XIX в. Отношение к литературно-языковой полемике как к войне закрепилось в поколении, пришедшем в дискуссию после восстаний 1804 - 1813, 1815 гг. с их экстремистской практикой. Но оно сохранилось и в более или менее нормализированных условиях, поскольку метафора войны позволяла просто решить сложные вопросы, четко деля социальное пространство на "свое" и "чужое", а его население - на "друзей" и "врагов". Особое внимание Йованович уделяет деконструкции мифа об оппонентах Караджича как о "совершенных идиотах, болванах, лжеученых" (С. 148). Тщательно разбирается механизм формирования стереотипных представлений с демонстрацией уровня отклонений от верифицируемых фактов.

Критика вселяет сомнение в независимость и объективность научного сообщества, но в то же время дает надежду на то, что оно способно к самокритике и самообновлению. Автор отдает себе отчет в том, с какими трудностями связан подобный поворот и на кого падет гнев "большинства", однако занимает бескомпромиссную, можно сказать, стоическую позицию: "Роль и влияние, которые общественные и политические мифы имеют в культуре, коллективной памяти и общественном сознании некоего народа еще более выражены, если речь идет о недостаточно развитых обществах, в которых эпическое понимание истории доминирует и вытесняет научные знания... Из-за этого всякая попытка рационально и обоснованно, научно фундированно заниматься проблемами общественных мифов (и тем содержанием, которое охватывается мифическими сюжетами) наталкивается на исключительно сильный отпор в подобных обществах. Вопреки этому проблемами создания и использования общественных, культурных и политических мифов наука должна заниматься упорно и всесторонне" (С. 120).

В заключительных параграфах автор характеризует труды предшественников-филологов, которые позволили себе, хотя бы отчасти, усомниться в господствующем мнении (М. Селимович, М. Ивич, В. Эрчич и некоторые др.). Без них было бы невозможно продвижение вперед. Почему их работы не смогли переломить ситуацию? Во-первых, филологи рассматривали лишь часть вопросов, связанных с языковой дискуссией, игнорируя социальные условия, ее породившие. Во-вторых, культурные (научные) мифы прочно вмонтированы в систему политической мифологии Сербии с ее эпическим отношением к прошлому. Сопротивление преобладающего мышления оказалось слишком велико. Предстоит большая и трудная работа. Ее практическое значение состоит в реабилитации культурных традиций дореформенного периода, преодолении общественного, интеллектуального и культурного нигилизма, который и является почвой для воспроизводства всевозможных мифов.

Книга Йовановича выходит далеко за рамки научно-популярного труда. Это развернутое эссе, которое демонстрирует позицию современного поколения историков, исповедующих принципы междисциплинарного синтеза, с продуманной программой действий по корректировке образа прошлого и отношения сербского общества к своим традициям. Очевидно, что реакция на это в научном сообществе будет неоднозначной, однако не хотелось бы, чтобы дискуссия, как и во времена Караджича, если верить господствующей трактовке, велась по законам "военного времени". Не хотелось бы, и чтобы ее просто проигнорировали.

"Тексты оппонентов Вука важны.., как источники для изучения социальных идей сербской буржуазной интеллигенции того времени", - настаивал Йованович в книге 2002 г. (С. 107). И спустя некоторое время собрал под одной облож-

стр. 125

кой печатные выступления, касающиеся проблемы языка. Сборник "Против Вука" назван как парафраз известной книги М. Селимовича "За и против Вука". Если позиция "за" всячески пропагандировалась, то позиция "против" известна хуже. Недаром Йованович назвал предисловие к тому "Об историческом и общественном забвении", настаивая на жизненной необходимости восстановления культурных традиций сербского народа. "Одновременно подход, который в центр рассмотрения этих проблем ставит общественные процессы и структуры, а не "героев" как двигателей истории, исключает какую-либо идею возобновления давно оконченных споров.., а особенно идею поиска ответа на напрасный вопрос: кто был прав", - подчеркивает составитель (С. 8). Одни тексты противников Караджича печатались в качестве приложений к отдельным томам его собрания сочинений, другие приходилось искать в изданиях, давно ставших библиографическими редкостями - они выходили полтора-два века назад. Следует отметить кропотливую работу по переводу дореформенных текстов на современную сербскую графику и пунктуацию, с тем чтобы сделать их максимально доступными для читателя, сохранив при этом архаичный стиль текстов, сам по себе являющийся позицией в споре о языке (транслитерация выполнена Татьяной Суботин-Голубович). Хрестоматия разбита на разделы в соответствии с хронологией, тематикой и персонификацией языковой дискуссии. В качестве дополнений даны библиографические и биографические справки об авторах текстов, а также словарь малоизвестных слов в качестве пособия для чтения. Книга "Против Вука" является прекрасным собранием источников по социальной и культурной истории Сербии конца XVIII - середины XIX в.

Permanent link to this publication: