LIBRARY.RS is a Serbian open digital library, repository of author's heritage and open archive

Register & start to create your original collection of articles, books, research, biographies, photographs, files. It's convenient and free. Click here to register as an author. Share with the world your works!
Libmonster ID: RS-151
Author(s) of the publication: А. Л. Шемякин

Share this article with friends

На белградском Новом кладбище, справа, по аллее Великанов, высится памятник работы ученика знаменитого Родена, хорватского скульптора Ивана Мештровича - широкая мраморная плита, стела с бюстом пожилого человека с окладистой бородой. На плите надпись: Никола П. Пашич (1844-1926). Камень спас могилу от заброшенности. Полувековое табу было наложено на имя Пашича, которого все эти годы именовали "самым выдающимся представителем консервативной сербской буржуазии" 1 что, уже само по себе, звучало как приговор. Запрет этот в эпоху "Братства и единства" был тотальным. Еще лет двадцать назад публичное возложение цветов на могилу старца могло закончиться арестом. Так, по крайней мере, говорили автору этих строк белградские коллеги. Редкие прохожие посещали аллею Великанов. Но наступили новые времена, со дна забвения выступили многие, казалось бы, навечно погребенные имена. Одним из первых, кого востребовала "проснувшаяся" историческая память народа, был Никола Пашич.

Пашич, жизнь которого протекала в переломную для Сербии и всей Европы эпоху, занимает в истории сербского народа исключительное место. Он родился в 1844 г. в Заечаре, на восточной окраине вассального Сербского княжества, формально подданным Турецкой империи, а умер в 1926г. в Белграде - столице Королевства сербов, хорватов и словенцев.

В промежутке между этими датами произошло множество событий, сыгравших огромную роль в судьбах как сербского, так и других южнославянских народов: Восточный кризис 1875-1878гг. и завершивший его Берлинский конгресс; сербско-болгарская война 1885-1886гг. и переворот 29 мая 1903 г., вернувший на сербский престол династию потомков Карагеоргия; Боснийский кризис 1908-1909 гг. и Балканские войны 1912-1913 гг.; первая мировая война, из пламени которой родилось объединенное югославянское государство, и Парижская мирная конференция 1919-1920 гг., юридически закрепившая появление на карте мира этой новой геополитической реальности.

Пашич принимал во всех этих событиях самое непосредственное участие: сначала как лидер оппозиции и "бунтовщик", приговоренный королем из династии Обреновичей к смерти, затем как влиятельный, но в основном теневой персонаж, и, наконец, как многолетний глава сербского правительства.


Шемякин Андрей Леонидович - доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института славяноведения РАН.

стр. 62


Он активно участвовал в политике, и не на задворках, а на самой что ни на есть авансцене: 48 лет являлся депутатом Народной скупщины; 45 (со дня основания в январе 1881 г. и до собственной смерти в декабре 1926 г.) был лидером Народной радикальной партии - крупнейшей и наиболее влиятельной национальной политической организации; 25 раз занимал пост председателя совета министров, причем в самые драматичные, военные годы (1912-1918) - бессменно. Несть числа и другим должностям в государственной иерархии, на которых он "побывал" за свою долгую карьеру. Спикер парламента, мэр Белграда, сербский посланник в Петербурге, глава делегации на Парижской мирной конференции, и т. д. и т. п.

Как заметил проф. Белградского университета Дж. Станкович, "по тому, что он внес в исторический процесс, какой след оставил после себя и сколь велик объем сохранившейся о нем информации, Никола Пашич больше походит на целую общественную институцию, чем на отдельно взятое явление". И о том же, еще более концентрировано: "Как историческая личность он представляет собой научный вызов, которому трудно найти аналог в историографии развитых стран" 2 .

Пашичу не слишком повезло с историографией. Она не сбалансирована, в ней наблюдаются три тематических крена. Во-первых, большинство историков и публицистов сосредоточивались "на известных событиях, в которых Пашич принимал непосредственное участие", пытаясь "показать его подлинную роль в них" 3 . Богатейшая политическая практика полностью затмила все остальные грани личности вождя радикалов, и в первую очередь - его взгляды. Весьма распространено даже мнение, что говорить о наличии у него хоть какого-нибудь идейного багажа вообще не приходится. "Идеи стесняют действие, - на полном серьезе утверждает современный автор, - а Пашич мог добиваться успехов только тогда, когда имел неограниченный простор для маневра". И, следовательно, "идейную основу сербского радикализма создавали другие" 4 . И это о человеке, который бессменно возглавлял партию, почти монопольно влиявшую на развитие сербского общества, следы чего ощущаются и поныне. Во-вторых, специфика хронологии. То место, которое человек этот занимал в истории Сербии после прихода к власти и до первой мировой войны, а также его роль в процессе образования Югославии и ее государственной консолидации, привели к тому, что "поздний" Пашич по сути вытеснил из историографии "раннего". И, в-третьих, политик заслонил собой человека, личность - его характер, воспитание, частную жизнь.

Небольшой провинциальный городок Заечар расположен на берегах реки Тимок в Восточной Сербии. Вплоть до начала 1960-х годов в центре его (напротив импозантного здания местной гимназии) стоял типичный одноэтажный сербский дом, в котором и появился на свет первенец Петра и Петрии Пашич. Произошло это в день Святого Николая - 6 (18) декабря. Именно в честь епископа Мирликийского, особо почитаемого в православном мире, родители нарекли младенца Николой. Кроме будущего политика, у них было еще двое детей: в 1848 г. родился его младший брат Найдан, а в 1859-ом сестра Ристосия.

Отец большую часть времени проводил вне дома, в постоянных трудах и заботах. Воспитание детей оказалось полностью в руках матери. Неграмотная, как и большинство сербских женщин середины XIX в., Петрия тем не менее обладала острым умом и немалой житейской мудростью. Ее влияние позитивно сказалось на развитии всех детей, но особенно благотворную роль она сыграла в становлении старшего сына. Рассудительность, терпеливость, поистине культовое отношение к семье и близким - все эти качества он воспринял от матери. Петрия умерла в 1870 г., когда ее первенцу было двадцать шесть лет. Дочь Николы Пашича Дара вспоминала, что "отец всегда с величайшим пиететом относился к памяти своей матери" 5 .

Пронизанная вниманием и уважением друг к другу атмосфера семьи, здоровая и консервативная обстановка глубинки, в которой прошли детство и отрочество Пашича, способствовали гармоничному развитию - он рос физически и психически крепким человеком. Жизнь семейства протекала как

стр. 63


бы на стыке города и села. Его глава, кроме ремесла и торговли, занимался еще земледелием, владея нивами и виноградниками в окрестностях Заечара. Город этот в середине XIX в. насчитывал всего 321 домовладение, отличаясь от соседних сел лишь более внушительными размерами да присутствием окружных властей. Патриархальная деревенская среда, таким образом, и являлась тем социальным фоном, на котором шло формирование личности Пашича. Сообщество свободных и равных сограждан, со своим устоявшимся укладом жизни и традиционной этикой, придавало ему уверенность и устойчивость. С ранних лет перед ним раскрывался отлаженный веками механизм общинного самоуправления, опираясь на который шумадийский крестьянин только и смог освободиться от турок в начале XIX века. Оставались еще в живых непосредственные участники эпопеи Карагеоргия и Милоша Обреновича. По словам одного из самых проницательных современников- графа К. Сфорца, "Никола Пашич имел великое счастье провести свое детство в прямом контакте с миром, который уже через одно-два поколения стал для многих принадлежностью легенды" 6 . Из этого контакта он вынес верность традиции и достоинство свободного человека.

Вместе с тем, город (каким бы малым он ни был) сконцентрировал в себе сразу все элементы присущей ему культурной инфраструктуры - церковь, школу, рынок. Грамотный священник, учитель и приехавший издалека купец расширяли кругозор юноши.

Петар Пашич, человек по тем временем достаточно просвещенный (он одним из первых в Заечаре начал покупать и даже выписывать из Белграда книги для своих сыновей) и к тому же обладавший известным материальным достатком, понимал все значение образования, направив старшего Николу по этой стезе. Младшему же Найдану был уготован иной путь - он был отдан в ученики к своему дяде Йовану, чтобы затем продолжить семейное дело.

В сентябре 1853 г. Никола пошел в начальную школу, по окончании которой, в 1858 г., отправился в располагавшийся по соседству городок Неготин для поступления в полугимназию. И в школе, и в младших классах гимназии он был одним из лучших учеников, чем весьма радовал своего отца. Для завершения полного гимназического курса пришлось поехать в старую сербскую столицу - Крагуевац. И вот тут-то настали трудные дни: в 1862 г. отец неожиданно умер, а мать, оставшись с двумя детьми на руках, не могла содержать Николу. Но тяга к знаниям была столь велика, что победила свалившиеся на пего материальные невзгоды. Подрабатывая уроками, он успешно окончил гимназию. Именно тогда проявилась важнейшая черта его характера - устремленность к цели и достижение ее во что бы то ни стало.

Набираясь знаний, Пашич уже в школьные годы соприкоснулся и с некоторыми социально-политическими идеями, естественно, в самой упрощенной их форме. В Большом белградском календаре 1852г., служившем учебником современной истории, он, к примеру, читал: "У нас нет чрезмерного богатства, как в других странах, но нет и той ужасающей бедности, когда люди умирают от голода" 7 . Эта мысль, синтетически отразившая всю специфику тогдашнего сербского социума - эгалитарного и свободного, лишенного аристократической и буржуазной надстроек и пронизанного патриархальным демократизмом, - со временем станет краеугольным камнем всей общественной философии Пашича.

В гимназии же, во время дискуссий с однокашниками, он не раз затрагивал вопросы, связанные с особенностями возрожденной сербской государственности. Сербское государство нового времени, полагал он, "было создано революционным путем", поскольку "народ сам освободил себя в результате жестокой борьбы", следствием чего стало восстановление в Сербии "старых славянских институтов" 8 . Вряд ли до столь зрелых оценок двадцатилетний Пашич мог дойти собственным умом; по всей вероятности, он черпал из прочитанных книг - известно, что еще в 1860 г. отец подписал его на сочинение Вука Караджича "Правительствующий

стр. 64


Совет Сербский", во многом повлиявшее на автора знаменитой "Сербской революции" Л. Ранке 9 .

Формирование взглядов Пашича продолжилось в единственном в Сербии вузе - в Белградской Великой школе в 1865-1867 годах. Он прилежно учился на техническом факультете, несмотря на все те же материальные проблемы. Студент Пашич был уже житейски зрелым, точно знающим, чего он хочет. Трудно определить, когда закончилась его юность. По словам Л. Перович, "Пашич принадлежал к категории закрытых и хладнокровных людей, которые очень быстро выбиваются из своей среды и становятся ее лидерами. Они рано фиксируют личные и общие цели, как правило, отождествляя их. Это люди одной-единственной идеи и исключительно высокой концентрации" 10 .

В ноябре 1867г. Никола Пашич обратился к сербскому министру просвещения К. Цукичу с "покорнейшей просьбой" включить его в число государственных стипендиатов и направить в Европу. "Успех, достигнутый на этом факультете, несмотря на самые неблагоприятные для меня обстоятельства, - писал он, - ясно свидетельствует, как велика моя тяга к науке. Он также показывает мою готовность приложить сколько угодно усилий для получения максимума знаний с тем, чтобы нашему дорогому отечеству быть как можно полезнее" 11 . В феврале 1868 г. министерство удовлетворило просьбу Пашича и определило ему для завершения образования Высшую политехническую школу в Цюрихе - знаменитый Политехникум. Уже в начале марта он выехал в Швейцарию.

Цирюхский период жизни Пашича, по точной оценке С. Шкорич, "оказался важнейшим с точки зрения его идейного формирования" 12 . И действительно, именно тогда были заложены основы его народнической доктрины - на рубеже 60-70-х годов XIX в. город на Лиммате был одним из центров европейского социалистического движения, где к тому же "свили гнездо" десятки эмигрировавших из России "нигилистов". Социалистическое окружение, и прежде всего русское, особо близкое по языку и менталитету, в огромной степени повлияло на становление Пашича и других молодых сербов.

Но вначале, став студентом факультета строительных инженеров и поселившись в городском предместье, он полностью сконцентрировался на учебе (даже позднее, когда под руководством Св. Марковича ему пришлось окунуться в политику, он занимался ею "без отрыва от производства", в отличие от большинства земляков). Маркович прибыл в Цюрих в апреле 1869 г. из Петербурга, где до того учился в Институте инженеров путей сообщения и участвовал в российском революционном движении. Он намеревался продолжить свое образование в Политехникуме, но так и не пришлось. Политика стала делом его жизни. Очень скоро он стал идейным центром небольшой сербской колонии в Цюрихе, объединявшей как однокашников Пашича, так и студентов местного университета. Своему кружку цюрихские сербы дали имя "Задруга", как бы продолжив тем самым традицию сербов петербургских, называвших аналогичное объединение "Общиной".

Никола Пашич играл в новом кружке роль весьма заметную, выполняя функции организационного секретаря. Его записные книжки свидетельствуют, с каким тщанием он относился к своим обязанностям. В Швейцарии он обнаружил тот организаторский талант, который с таким блеском проявил десяток лет спустя - в момент основания Народной радикальной партии. Для нужд "Задруги" ее будущий лидер приобрел в Женеве типографию, перевез в Цюрих и организовал печатание переводной социалистической литературы, в первую очередь русской.

В немалой степени на такой выбор повлияло тесное общение и идейная близость с Марковичем, который, обратившись к сюжетам общественной борьбы на Западе, чтению трудов К. Маркса и Ф. Энгельса и опыту 1-го Интернационала, еще более укрепился в своих народнических убеждениях. А. Валицкий считал, что "народничество - это реакция на западный капитализм и западный социализм интеллигенции из отсталой крестьянской страны, находящейся на начальном этапе капиталистического развития" 13 .

стр. 65


После отъезда Марковича из Швейцарии в июле 1870 г. Никола Пашич возглавил кружок цюрихских сербов. Именно под его руководством "Задруга" достигла апогея своей деятельности. И связано это было с наплывом в Цюрих в начале 1870-х годов русской молодежи. В бумагах Пашича упоминаются три русских имени: В. Александров, В. Любатович и В. Крюкова. (Немало, если учесть, что самих сербов в кружке, даже в его лучшие дни, было не более четырнадцати человек.)

В.М. Александров, с которым Пашич близко сошелся в Цюрихе, - в русском революционном движении фигура заметная. Один из основателей (совместно с М. А. Натансоном) кружка "чайковцев" и организатор знаменитого "книжного дела", он был послан соратниками в Цюрих для издания нелегальной литературы, наладить которое и помогли ему сербы. Типография, купленная ими в Женеве, стала совместным сербско-русским издательским предприятием по выпуску социалистической литературы. Она так и называлась: "Славянская типография". В июле 1872 г. в "Задруге" произошел раскол и "Славянскую типографию" ждала иная судьба.

Пашич стоял у истоков кооперации с русскими. И Маркович не оказался от нее в стороне. По словам И. Скерлича, "в своих письмах он часто упоминал Александрова, которого хорошо знал" 14 . Таким образом, положение о тесных связях между сербскими и русскими социалистами и об идейной ориентации одних на других в начале 1870-х годов, приобретает как бы новое качественное измерение - теперь можно говорить и о наличии на определенном этапе (первая половина 1872г.) их единой организационной структуры.

Александров и другие "нигилисты" (а Пашич знавал также М. П. Сажина, Н. И. Жуковского, З. К. Ралли, А. Л. Эльсница) вряд ли были для него представителями какой-то определенной доктрины (внутри русской эмиграции постоянно происходила "грызня"), но скорее выступили как носители широко понимаемого народнического стереотипа, квинтэссенции того специфически "восточного" взгляда на прогресс, характерного для левой интеллигенции стран "догоняющего развития", осознавшей пороки либерального капитализма и потому обращавшейся в поисках "трамплина" для прыжка в будущее к собственным социокультурным традициям. Естественно, что и их революционный ореол воздействовал на сербского коллегу. Этика служения народу, просветительская миссия, жертвенность стали неотъемлемыми слагаемыми формирующегося этоса молодого Пашича. "Живой пример русских социалистов, - вспоминал много лет спустя бывший его близкий друг П. Тодорович, - повлиял на нас больше всего" 15 .

Незадолго до возвращения на родину Пашич обратился к министру просвещения с письмом, в котором просил разрешить ему практику на строительстве железных дорог в Европе 16 . Он четко отдавал себе отчет в необходимости модернизации страны. "Задача каждого нашего правительства, - особо подчеркивалось в этом письме, - состоит в том, чтобы привести прогресс индустрии в соответствие с интересами народа, т. е. не допустить, чтобы предприятия, от которых зависит его благосостояние, оказались в руках предпринимателей, чьи интересы диаметрально противоположны народным". И далее: "Будет Сербия сама строить железную дорогу, или передаст ее сооружение какой-либо фирме, в любом случае необходимо добиваться выполнения главного условия - обеспечить, чтобы железная дорога не нанесла ни малейшего ущерба как народной свободе, так и народному благосостоянию, которым более всего угрожают именно иностранные компании". Пашич полагал, что "капиталистическое общество редко когда бывает гуманным по отношению к своим гражданам, но еще реже к жителям других стран. Обеспечить прибыль иностранному капиталу и при этом охранить народные интересы крайне сложно". По сути дела Пашич сформулировал фундаментальный вопрос - как воспользоваться научно- техническими достижениями западной цивилизации и не потерять в то же самое время своей сербской самобытности. Признавая необходимость экономической модернизации страны в условиях, когда "волны европейского рынка уже бьются о границы Сербии", автор письма предо-

стр. 66


стерегает правительство от "передачи сербских предприятий" в руки зарубежных фирм", поскольку в этом случае "Сербия навсегда будет покорена иностранным капиталом", со всеми вытекающими последствиями.

Итак, к концу пребывания в Цюрихе у Пашича сложилось вполне определенное - двойственное отношение к Европе. Ее достижения он воспринимал утилитарно, к избранному же ею пути относился эсхатологически. Инстинкт балканского жителя и личные наблюдения подсказывали, что путь Европы чреват для сербов опасностью всеобщей нивелировки и отчуждением от национального бытия и не должен быть слепо повторен. Технические достижения европейской цивилизации, напротив, привлекали Пашича. Мало того, без овладения ими, как он полагал, трудно было рассчитывать в перспективе на успешное сопротивление ее духу, агрессивному по самой своей сути 17 . У Пашича сложился альтернативный западному взгляд на прогресс, который он понимал "не как что-то противоположное традиционным формам жизни, но как силу, которая позволяет как раз именно эти формы сохранять и совершенствовать" 18 .

Совсем "не сербские" черты характера Пашича, унаследованные в благодатном полиэтническом окружении Тимокского пограничья, - хладнокровие и рассудочность, вкупе с фанатичной целеустремленностью и предельной концентрацией - создавали ему в глазах окружающих тот авторитет, который впоследствии признавался даже тогда, когда, случалось, превращался в авторитарность. Как заметил Сл. Йованович, "его успех, возможно, объясняется именно тем, что он заметно отличался от своей среды" 19 . Статус лидера был характерен не только для "позднего" Пашича - непререкаемого и харизматического вождя основанной им же Радикальной партии. Он начал проявляться уже в Швейцарии.

О месте, которое занимал Пашич в кругу соотечественников, находясь в Европе, поведал в своих мемуарах русский народник С. Л. Чудновский. "Как раз вскоре после моего приезда в Вену,- писал он,- оттуда возвращался на родину учившийся за границей инженер Пашич, пользовавшийся большой популярностью в среде сербской колонии в Вене (значит, не только в Цюрихе.- А. Ш.). Его чествовали пирушкой", во время которой следовал "тост за тостом со всевозможными пожеланиями Пашичу на предстоящем ему служении родине", поскольку "сербская молодежь возлагала на него очень большие надежды" 20 . Как видим, в июне 1873г. Пашич возвращался из Европы личностью достаточно авторитетной для своего поколения. Фундамент будущего политического лидерства был заложен.

По прибытии в Сербию он сразу же включился в деятельность движения С. Марковича, который, продолжая заниматься теоретическими проблемами социализма, в то же время активно поддержал антиправительственную деятельность крестьянской "фракции" в скупщине во главе с А. Богосавлевичем. При жизни Марковича, пользовавшегося в кругах социалистически настроенной интеллигенции славой непогрешимого учителя, Пашич - всего лишь верный его последователь, после же его смерти (в феврале 1875 г.) он постепенно выходит на ведущие позиции в сербской левой оппозиции с тем, чтобы после войн за независимость (1876, 1878) по сути единолично возглавить ее.

Содержательные письма Пашича середины 1870-х годов дают яркое представление об этом важнейшем периоде ранней истории Радикальной партии. Показательно, что уже в 1875 г., то есть задолго до формального ее конституирования, он использует в переписке термин "радикальная партия", что означало окончательное формирование самостоятельной политической ниши соратников Марковича и их новых союзников - "народных трибунов" из скупщины. Пашич разрабатывает организационные принципы и идеологическую программу, выдержанную уже не в духе голой теории (доктрины), но адаптированную к реалиям практической борьбы 21 .

Никола Пашич был неважным стилистом. В длинных и нередко сумбурных строках его писем трудно сразу же уловить содержащийся смысл. Но иногда пробивались подлинные шедевры. Письмо брату Марковича

стр. 67


Еврему, с критикой его не согласованного с фракцией выступления в скупщине, по богатству идей принадлежит к их числу 22 . В нем автор впервые определяет главную задачу "радикальной партии" как борьбу за власть. Причем, "ее приход к власти" означал бы "победу всего народа". Такая взаимосвязь для него есть conditio sine qua поп, поскольку "самостоятельно наш народ не в состоянии выйти из кризиса". Уже в этих немногих фразах проявилась мессианская природа сербского радикализма - интересы партии отождествлены здесь с интересами всего народа, а радикальное, "критически мыслящее" меньшинство объявлено его единственным поводырем.

Отсюда вытекало все остальное. И в первую очередь - жесткая конф-ронтационность сознания, когда власть воспринимается не как политический оппонент, но как откровенный неприятель и враг, которого надо уничтожать: "Нынешней бюрократической машине, если ее невозможно сломать сразу, следует вбивать клин за клином, подталкивать ее, раскачивать, вставлять палки в колеса, чинить всяческие препятствия и вообще делать все, чтобы способствовать ее краху... Никогда не стоит забывать, что народная свобода не может быть завоевана исключительно легальным путем". Ну а дальше - четкое понимание значения организации для достижения цели и, соответственно, акцент на строгой дисциплине и единомыслии, как непременных условиях эффективности действий, то есть неприятие всякого диссидентства: "Мы надеялись, что твое избрание в скупщину усилит радикальную партию и поможет ее более разумной, синхронной и энергичной деятельности", но "ты своим поведением нанес ущерб и себе, и партии, к которой принадлежишь". Этот набор организационно-политических установок и составит с начала 1880-х годов универсальный инструментарий Радикальной партии, который не потеряет своей актуальности на протяжении всего правления двух последних Обреновичей.

Идейный арсенал последователей Марковича накануне войн за независимость Пашич затронул в "программе радикалов" - послании одному из деятелей сербского национального движения Воеводины М. Димитриевичу. Обращает на себя внимание стойкий антилиберальный пафос автора: "Экономической свободы, т. е. независимости, можно добиться только объединением труда, когда средства на развитие промышленности и сельского хозяйства получает не индивидуум, но задруга, показавшая себя способной в управлении капиталом и развитии производства". Соответственно, "мы хотим... охранить народ от ошибок западного индустриального общества, где образуется пролетариат и прослойка богатеев, хотим поднять уровень производства на общинной основе" 23 .

Пашич в своей программе четко разграничил и противопоставил принцип индивидуализма, как основу капиталистического способа производства и либерального мироощущения вообще, и коллективизм - этот стержень народнического представления о прогрессе и традиционалистского видении мира в целом. Наметившаяся дихотомия "либеральная идея и традиция" станет, в различных проявлениях, доминантой деятельности сербских радикалов во все последующие годы.

Политически Пашич сформировался как-то слишком быстро. Бросаются в глаза его мессианизм и предельная бескомпромиссность, проявившиеся в жестко заявленных оппозициях. Мы - они, свои - чужие. Осознание того, что крепкая организация - это главное средство борьбы и важнейшее условие победы. Предпочтение идти путем возможного, не срываясь в авантюру, но и готовность без колебаний прибегнуть к нелегальщине, если максимум из этого возможного уже "выжат". Перспективное мышление, то есть умение не дать себя увлечь первому же политическому успеху 24 , что подразумевает наличие весьма редкого для темпераментных балканских политиков таланта- ждать сколь угодно долго и, в конце концов, дожидаться своего часа. Эти формирующиеся качества Пашича-политика накладывались на уже упоминавшиеся специфические свойства его характера, нередко просто продолжая и развивая их.

После обретения в 1878 г. Сербским княжеством независимости Пашич был избран депутатом Народной скупщины от родного Заечара. Здесь,

стр. 68


примерно за два года, ему удалось собрать довольно разношерстную левую оппозицию, сплотить ее под едиными лозунгами, внести элементы дисциплины и порядка, словом, создать в виде радикального парламентского клуба необходимый задел для дальнейшей быстрой и успешной организации партии. Возможность превращения организации в мощного спрута зависела от того, сколь долго еще суждено было "творцу сербской независимости" И. Ристичу диктаторски управлять Сербией. Отдавая себе в этом отчет, Пашич ожидал изменений в стране и готовился к ним. Прежде всего - идеологически.

Лишенный возможности выпускать политический печатный орган своей фракции, он начинает использовать страницы газеты "Видело" ("Свет"), издававшейся группой младоконсерваторов - в недалеком будущем самых жестоких оппонентов Пашича, а пока что его союзников в борьбе против Ристича. В письмах в редакцию лидер левых уже открыто говорит о "радикальной партии" и ее программе 25 . Главными ее целями провозглашаются политические свободы и борьба "против преимущества капитала над трудом". Пашич выступает также за развитие "отечественной промышленности", но, "насколько это возможно, без пролетариата". Все эти задачи представляются ему крайне актуальными в условиях, сложившихся после Берлинского конгресса, когда "место прогнившей Турции на Балканах заняла Австро-Венгрия", чьи владения полукольцом охватили территорию княжества. Настаивая на проведении реформ, Пашич особо подчеркивает, что Радикальная партия стремится к тому, чтобы они осуществлялись "в духе народных традиций".

Без учета этой активной работы Пашича по организации левой оппозиции в скупщине и идеологическому обеспечению ее деятельности, трудно до конца понять ту быстроту, с которой конституировалась Радикальная партия после падения кабинета Ристича. Всесильный либеральный премьер подал в отставку 19 октября 1880 г., а уже в начале января следующего года в свет вышел первый номер партийной газеты "Самоуправа" ("Самоуправление") с официальной программой партии.

С самого начала Радикальная партия замышлялась организаторами как партия народная (следовательно, массовая). Ее цели отождествлялись с целями всего народа. Еще одной особенностью партии была жесткая внутренняя структура и соподчиненность. Местные, срезские (уездные), окружные отделения и венчающий эту пирамиду Главный комитет радикалов действовали как хорошо отлаженный механизм. Такая система напоминала армию, вождем которой объективно и естественно стал Пашич. Сначала как первый среди равных в ряду других членов Главного комитета, а затем - как единственный и непререкаемый авторитет.

А события тем временем развивались быстро. Дарованная в Берлине независимость пришпорила Сербию, подняв ее на дыбы. За первые десять лет самостоятельного развития страна пережила острейший внутренний кризис, Тимокское восстание, проигранную войну с Болгарией, принятие новой конституции и отречение монарха.

Решения Берлинского конгресса коренным образом изменили геополитическую конфигурацию Балкан. Они способствовали усилению влияния Европы в "новых" государствах региона, значительная часть которого еще недавно составляла западную периферию оттоманской цивилизации. Сербское княжество, оказавшись в сфере интересов Австро-Венгрии, сразу же ощутило на себе ее мощное давление, что ускорило процесс идейного размежевания в среде немногочисленной местной элиты.

В 1880 г. прежде русофил князь Милан Обренович открыто перешел на австрофильские позиции, связав судьбу страны и династии с империей Габсбургов. Столь резкий поворот монарха означал не только кардинальную смену его внешнеполитических ориентиров. Это событие отразило качественный сдвиг в сознании элиты: само обретение государственного суверенитета поставило перед ней новую проблему - выбора перспективного пути социокультурного развития 26 .

Последствия не заставили себя ждать - осенью того же года "старых" либералов-националистов И. Ристича сменили у руля правления члены

стр. 69


младоконсервативной группы, вобравшей в себя цвет европейски образованной, а главное, ориентированной, сербской интеллигенции (М. Пирочанац, М. Гарашанин, (Ст. Новакович, Ч. Миятович, М. Куюнджич, М. Миличевич). Родоначальники нового и более агрессивного направления в сербском либеральном движении составили мозговой центр сформированной вскоре Напредняцкой (прогрессивной) партии. Предводимые Пирочанцем, будущие напредняки видели свою цель в скорейшей модернизации патриархальной Сербии, а потому поддержали проавстрийский курс князя, полагая, что именно Вена должна стать для Белграда "окном" в Европу.

Оказавшись у власти, члены кабинета активно взялись за выполнение программы "европеизации Сербии" 27 , но при этом сделали ставку не на приспособление (как ранее Ристич), а на прямое заимствование, то есть "пересадку" результатов западного опыта в местную почву, без учета адаптивных возможностей последней. Объясняя российской публике эту политику, ученый-славист П. А. Кулаковский подчеркивал, что "они хотят сейчас же втиснуть естественный строй сербского государств в нормы чисто европейские" 28 . Подлинность этого "частного" вердикта подтвердили и аналитики российского министерства иностранных дел, заметив в своем отчете за 1880г., что новый кабинет в Сербии образовали деятели "самых либеральных убеждений, поставившие себе задачей изменить весь государственный строй своего отечества" 29 .

Характеристику напреднякам и их новациям дал видный бельгийский экономист Эмиль де Лавелэ, побывавший на Балканах в начале 1880-х годов. "Партия прогрессистов, - писал он в путевых заметках, - соответствует либералам Запада. Она мало уважает старинные учреждения, на которые смотрит как на остаток варварства... Эта партия желает наделить свою страну как можно скорее всем тем, что составляет так называемую западную цивилизацию: крупное производство, железные дороги, финансовые предприятия, банки и кредит, все степени образования, красивые монументальные постройки, хорошо вымощенные и освещенные газом города, обеспеченную буржуазию, ведущую жизнь на широкую ногу, развитие богатства, а для осуществления этой программы: усиление власти и денежности правительства и централизацию в управлении страной. Король (22 февраля 1882г. Сербия была провозглашена королевством, а Милан Обренович - королем. - А. Ш .), который желает видеть свою страну быстро идущей по пути прогресса, склоняется по преимуществу к этой группе "либералов"" 30 . Можно согласиться с американским историком М. Б. Петровичем, заметившим, что напредняки ("сербские виги", как он их называет) "смотрели на все западными глазами" 31 .

Брошенный столь откровенно вызов не мог остаться без ответа, и это вносило в развитие независимой Сербии черты не известной ей прежде биполярности. Стремление властей "европеизировать" страну скорым кавалерийским наскоком - буквально "насадить в ней европейскую культуру" 32 - порождало резкое неприятие со стороны радикальной оппозиции во главе с Пашичем, отрицавшей универсальный характер "пути Европы" и провозгласившей главную задачу - защиту сербской самобытности, отождествляемой с только что завоеванной независимостью.

Перипетии внутреннего противостояния в Сербии достаточно хорошо известны 33 . В своем стремлении "преодолеть пространство истории в самые сжатые сроки" 34 реформаторы-напредняки так и остались в меньшинстве. "Негативную позицию по отношению к модернизации государства на европейский манер, - указывает В. Дворникович, - занял сам его основатель и главный столп - шумадийский крестьянин. Суть этой позиции заключалась в требовании забирать у народа как можно меньше на нужды государства" 35 , что коренным образом отличалось от намерения властей "усиливать денежность правительства". Министрам приходилось все чаще оглядываться на королевский двор, превращаясь постепенно в его заложников.

С другой стороны, радикалы, с ходу отвергавшие все модернизационные проекты кабинета, заручились поддержкой огромного большинства

стр. 70


крестьянства - около 90% населения Сербии. Строя свою идеологию на базе прочно укорененной в народном сознании патриархальности и идентицируясь с массой, партия Пашича политически выражала спонтанное и резко негативное отношение сербского селянина к структурным изменениям (модернизации) общества и государства, которые могли нарушить самодостаточное равновесие традиционного бытия в системе статичного аграрного мира. "В противоположность напредняцкому модернизму, - иллюстрирует данное положение Б. Миятович, - радикалы воспевали сельскую идиллию, задругу и общинное самоуправление" 36 .

Сама по себе, такая патриархальная модель не была для соратников Пашича самоцелью. В условиях незавершенности процесса сербского освобождения и объединения она становилась средством и формой национальной консолидации сербов Королевства, ибо общность интересов внутри общества позволяла сохранять единство народного духа и высокую степень мобилизационной готовности, как важнейшие внутренние предпосылки будущего освобождения. Социальное равенство отождествлялось в глазах радикалов с национальным единством 37 .

Итак, население Сербии разделялось на два противоположных лагеря: малочисленную, но экстремистски настроенную прогрессистскую элиту и огромную крестьянскую массу с мощным потенциалом протеста, уловленным, аккумулированным и преобразованным в широкое народное движение охранителями-радикалами. Промежуточной - третьей - силы, могущей смягчить конфликт, направив его на поиск компромисса, в сербском обществе не было. "Постепеновцы", то есть умеренные сторонники модернизации, уважающие традиции своего народа (к которым в первую очередь следует отнести Ристича), окончательно утрачивали значение.

В условиях же давления сверху и настойчивого навязывания чуждых ориентиров сторонники Пашича начинают все более ощущать себя единственными защитниками подлинных ценностей. Эсхатологическое напряжение, одномерность их мысли явно усиливаются. Происходит повальная фанатизация масс: радикализм превращается в подобие особой "православной радикальной веры", а сами радикалы - в нечто похожее на "религиозную секту или даже отдельную этническую группу". В ответ на действия кабинета и монарха в их среде складывается "убеждение, что именно в нас, радикалах, есть спасение Сербии и ее счастье" 38 . Напряжение на обоих полюсах неуклонно растет. "Желание остановить историю столкнулось со стремлением принудить ее к прыжку", - описывает типологически схожую ситуацию Ю. М. Лотман 39 . При этом каждый лагерь, свято веря в свою правоту, превращал оппонента в смертельного врага. Борьба с ним осознавалась как миссия, направленная на благо Сербии. В действительности же страну разрывали на части. Осенью 1883 г. конфликт достиг апогея - население четырех округов Восточной Сербии взялось за оружие. Тимокское восстание явилось открытым столкновением двух различных подходов к перспективам развития Сербии и сербского общества.

На вооруженное выступление крестьянства король Милан ответил карательными мерами, военно-полевым судом, тюрьмами и расстрелами. Главный комитет радикалов в полном составе был арестован. Никола Пашич, чью голову жернова королевской мести смололи бы в первую очередь, бежал за границу. Начинались его шестилетние скитания по Болгарии, Румынии, России.

В эмиграции Пашич сразу же начал готовить новое восстание против режима. С этой целью он вступил в контакт с болгарскими юнионистами и жившими на Балканах русскими деятелями, предводителем московских славянофилов И. С. Аксаковым и всегда готовыми воевать черногорцами. Обращался он за помощью и к официальной России, но в Петербурге отнеслись к его планам свержения Милана Обреновича с плохо скрытой холодностью, опасаясь реакции Вены. В конечном итоге, все попытки Пашича организовать заговор (а их, по нашим подсчетам, было не менее четырех) сорвались, но, несмотря на это, активность и фанатичная целеустремленность беглеца поражает - все годы изгнания он оставался для

стр. 71


сербского монарха каким-то слепым наваждением, вызывавшим страх. Так, во время решающей битвы с болгарами под Сливницей в ноябре 1885 г., когда маятник военного успеха еще колебался, у того случился нервный срыв: коронованному гонителю радикалов вдруг привиделось, что в первых рядах штурмующего сербские позиции противника идет сам Пашич со своими боевиками. Король бежал, а за ним потянулась в отступление вся его армия. "Я не хотел, чтобы Пашич и его люди провели меня связанного по Софии", - оправдывался он позднее. А Пашич, ничего не подозревая, скрывался тогда от румынской полиции в городке Тульча, у русского эмигранта (бывшего члена кружка "чайковцев"), шурина писателя В. Г. Короленко, В. Ивановского.

Вторым важнейшим направлением деятельности Николы Пашича в эмиграции была идеология. Именно на чужбине система его взглядов окончательно сложилась, превратившись в набор чеканных формул и приобретя насыщенную славянофильскую окраску, В письме директору Азиатского департамента российского МИД И. А. Зиновьеву от 21 марта 1887 г. идея противостояния чуждому по духу Западу выразилась в полной мере. "Главное стремление в нашей борьбе, - объяснял Пашич, - состояло в том, чтобы сохранить хорошие и соответствующие сербскому духу учреждения и воспрепятствовать введению новых западных учреждений, которые могли бы разрушить самобытность жизни нашего народа и внести смуту в народное сознание и жизнь". Отсюда жесткое сопротивление радикалов австрофильскому курсу белградских властей, которые "желали бы сразу обратить Сербию в маленькую западную державу, не обращая внимания ни на что сербское и славянское". И далее: "Наша партия полагает, что у сербского народа есть столько хороших и здравых учреждений и обычаев, что их оставалось бы только беречь и дополнять теми прекрасными установлениями, которые имеются у русского народа и остальных славянских племен, а с Запада брать только технические знания и науку и пользоваться ими в славянско- сербском духе" 40 .

Под "хорошими и здравыми учреждениями" Пашич подразумевал православную церковь, крестьянскую общину (с присущей ей коллективистской ментальностью) и древнюю традицию народного самоуправления, на которой базировалась вся политическая теория радикалов. Их он считал главными элементами восточной - "славянской и православной" - цивилизации, принадлежность к которой помогла сербам выстоять и сохранить себя под турками. Она же должна помочь им успешно противостоять наступлению "германизма" на Балканы, резко усилившемуся после Берлинского конгресса.

Однако перед Пашичем не мог не встать вопрос: а была ли Сербия в состоянии в одиночку бороться с этим мощным вторжением "опасной заразы"? 41 . Негативный ответ напрашивался сам собой - силы были слишком неравны. "Распространение влияния Западной Европы, - писал он в декабре 1884 г. - невозможно остановить на сербской границе" 42 . Данная констатация подталкивала его к поиску надежных союзников, активным попыткам вступить в прямой контакт с российскими официальными и славянофильскими кругами, которые впервые были предприняты им еще в начале 1880-х годов. Именно в России видел Никола Пашич основу славянской православной цивилизации, с которой связывал судьбу своего народа.

Здесь истоки прочного пророссийского определения сербских радикалов и их вождя. "Наша партия, - подчеркивал он в упомянутом выше письме Зиновьеву, - во внешней политике держалась славянской православной России, а во внутренней политике - сербских обычаев и духа. Вот откуда проистекает для многих непонятное явление, что почти весь народ тотчас же встал на нашу сторону" 43 . Пашич и его соратники не были, подобно Ст. Новаковичу и напреднякам в 1890-е годы, "рациональными русофилами" 44 . Их русофильство носило органический характер. В поисках союза с Петербургом, как предводителем Востока и славянства в целом, и противовесом Вене на Балканах, в частности, они располагали широкой поддержкой огромного большинства сербов 45 .

стр. 72


В письме графу Н. П. Игнатьеву Пашич четко провел грань между двумя концепциями русофильства. Оценивая поворот кабинета Новаковича в сторону России в 1895 г., он писал: "Для России будет лестно, что все партии в Сербии теперь сторонники русского влияния, но надо бы различать сторонников по нужде от сторонников по убеждениям и чувству долга" 46 .

В последние годы своего изгнания, когда рухнули все его заговорщические планы, вождь сербских радикалов нередко жил в России (в основном, в Петербурге и Одессе). Здесь он завязал серьезные связи с русскими, в частности- с руководством Петербургского славянского благотворительного общества: генералами П. П. Дурново, М. А. Домонтовичем, А. А. Киреевым, М. Г. Черняевым; профессорами П. А. Кулаковским, В. И. Ламанским, А. Л. Петровым, князем П. А. Васильчиковым, графом Н. П. Игнатьевым. Неплохо знавал Пашич и покойных И. С. Аксакова и М. Н. Каткова. К этому времени относится также и его знакомство с секретарем Славянского общества В. И. Аристовым, петербургским инженером И. П. Табурно (уроженцем Боки Которской) и полковником Генерального штаба Ф. Ф. Таубе, которые навсегда станут ближайшими конфидентами и друзьями. В Белграде же, тем временем, появлялись предвестники нового - летом 1887 г. напредняцкое правительство ушло в отставку, и к власти был призван коалиционный либерально- радикальный кабинет во главе с Ристичем. Развязки и возвращения оставалось ждать совсем недолго.

В ожидании их Пашич, не умевший сидеть без дела, занялся самообразованием. Особое внимание он обратил, что видно из его писем давнему другу В. Летичу, писанных в 1888 г. в Одессе, на книги "по славянской истории, филологии и праву, то есть вообще по славистике". Научную и политическую литературу Пашич штудировал усердно и основательно. "Дорогой друг, - писал он Летичу, - спасибо тебе, что ты ответил мне сразу же... А я с ответом задержался. Сначала искал квартиру, а потом, найдя ее и устроившись, набросился на книги, которые тут купил, и только сегодня от них оторвался" 47 .

Что же конкретно читал Пашич? "О заселении славянами Балканского полуострова" М. Дринова, "О Македонии" Офейкова, "Историю Боснии" В. Клаича, "Славян" И. Первольфа, статьи С. С. Татищева в "Новом времени" и "Гражданине" о Сан-Стефанском договоре и Берлинском конгрессе. Кроме того, исторические труды С. М. Соловьева ("История падения Польши", "Учебная книга русской истории"), Н. И. Костомарова ("Домашняя жизнь и нравы великорусского народа"), а также сочинения Л. Н. Толстого. Но особенно углубленно во время своих частных наездов в Россию он изучал произведения авторов славянофильского и "почвеннического" направления - "Об историческом изучении греко-славянского мира" В. И. Ламанского, "Россию и Европу" Н. Я. Данилевского, "Византизм и славянство" К. Н. Леонтьева, "Борьбу с Западом в нашей литературе" Н. Н. Страхова, "Национальный вопрос в России" В. С. Соловьева, работы ранних славянофилов. Излюбленным чтением для Пашича стал и журнал "Славянские известия", редактировавшийся его хорошим знакомым - В. И. Ламанским.

Петербургские штудии Пашича оказали влияние и на развитие его собственной мысли, что отчетливо проявилось в рукописи "О сербскохорватском согласии", подготовленной на рубеже 1888-1889 годов. Этот обширный манускрипт ("литературная попытка", как определил ее сам Пашич), увидевший свет лишь век спустя после написания, в год стопятидесятилетия со дня рождения автора, имеет особое значение, поскольку содержит позитивную часть его общественной философии, в центре которой все та же идея славянской православной цивилизации 48 . В 1888 г., "сидя без дела" в Бухаресте, Пашич переводил работу Данилевского, повлиявшую на него, пожалуй, более всего. К сожалению, следы этого первого перевода "России и Европы" на сербский язык там же и затерялись...

А развязка стремительно приближалась. Положение короля Милана Обреновича, пошатнувшееся в связи с поражением в войне с Болгарией,

стр. 73


становилось все более непрочным. По словам российских дипломатов, "он видел перед собой расстроенную и недовольную армию, разоренное государство и негодующий и оскорбленный в своем самолюбии народ. Мысль об отречении от престола не покидала его, и мнительность его дошла до крайних пределов" 49 . К прежним неприятностям добавлялись неурядицы в собственном семействе, чему причиной были как неуемный темперамент самого монарха, так и политические амбиции его супруги - королевы Натальи. Нервы короля не выдержали, и он решил отступить, по сути дела спасая династию. В 1888 г. он созвал Великую народную скупщину, на которой была принята новая конституция Сербии, установившая было в стране парламентский режим. Сам король в феврале следующего года отрекся от престола в пользу своего малолетнего сына Александра и покинул страну. Ну а в марте, сразу же после отречения своего заклятого противника, на родину вернулся и Никола Пашич.

Его "путь домой" напоминал былые триумфы римских героев. Близкий друг А. Петрович записал в дневнике: "Когда Пашич приехал в Белград, множество народа поспешило туда, чтобы его встретить и поприветствовать как мученика и победителя" 50 . Впрочем до полной победы было еще далеко.

Принятие конституции 1888 г., по мысли Пашича, открыло "новую эру" в истории Сербии. К власти пришла недавно еще гонимая Радикальная партия. Причем положения парламентского Устава, как это не парадоксально, обеспечивали ей по сути вечную власть. Ведь присущая сербскому социуму однородность, при запуске "чистого" парламентского механизма (свободные выборы, ответственность кабинета перед народным представительством), не могла не "конвертироваться" в политическую монополию "народной партии", выражавшей интересы подавляющего большинства населения. Новый порядок, таким образом, обеспечивал радикалам полную гегемонию в скупщине, что превращало ее в партийный парламент. Суверенная же власть такой скупщины и самому государству придавала партийный характер. В 1889-1892 гг. Сербия представляла собой типичное "радикальное царство", как высказался по поводу установившегося режима сам в прошлом активный радикал П. Тодорович 51 .

В 1891 г. Никола Пашич впервые занял кресло сербского премьера. Но все же, думается, значение этого года для него заключалось не только в этом. В мае, в возрасте 46 лет, он, наконец, женился. "Пока борьба за изменение конституции не завершилась, - объяснял позднее сам Пашич, - я избегал жениться, полагая, что в той борьбе меня могут подстерегать разные опасности, и совсем не желая, чтобы, наряду со мной, лишения терпела моя семья. Когда же я решил, что борьба завершена, я и вступил в брак, с намерением посвятить себя основанию семьи и заботе о ней" 52 . Все у него было разложено по полочкам. Воля неизменно превалировала над чувствами.

Его избранница - Джурджина - была на 22 года моложе и происходила из семьи богатого сербского торговца из Триеста Александра Дуковича, имевшего активные связи с южно- русскими регионами. Она родилась в России, в Бердянске в 1866 году. Их знакомство и помолвка произошли на удивление быстро, но в этом, пожалуй, было больше патриархальности, чем романтики.

Решив на 47-ом году жизни создать семью, Пашич посвятил в свои личные планы ближайших друзей. Один из них, житель Триеста Л. Аничич, вспомнил, что по соседству с ним проживает красивая сербка-триестинка с богатым приданым. Через настоятеля местной сербской церкви была добыта ее фотография и послана в Белград. Пашичу избранница понравилась, и, не долго думая, он отправился во Флоренцию, к ее брату, известному скульптору С. Дуковичу. Здесь, в ресторане на берегу реки Арно и состоялась их встреча. На первый взгляд, между ними было мало общего: она родилась в Европе, здесь же и воспитывалась, он - сербский self-made man; она - богата, он - нет; она - склонна к искусству, он, посвятивший жизнь единственно политике, и в театр-то не выбирался, а на придворных балах

стр. 74


и церемониях присутствовал только тогда, когда к этому обязывал протокол. И все же их связывало самое важное для брака - обоюдное стремление к домашнему теплу и приверженность семье...

Они венчались в русской церкви во Флоренции, где Пашич молил Бога, чтобы супруга его "была счастлива" 53 . Свадьбу сыграли тут же, на Piazza Independenza, 22. В середине июня, не завершив свадебного путешествия по Европе, молодые вернулись в Белград. "Государственные дела позвали меня назад", - оправдывался новоиспеченный супруг в письме к теще 54 .

Семейная жизнь Пашича сложилась безоблачно. Жена Смогла создать ему все условия для отдыха от политических баталий. Семья с годами росла. В 1892 г. у Паши - чей родился сын Радомир, год спустя на свет появилась Даринка, а в 1894 г. - младшая Пава. В 1900 г. родилась третья дочь - Даница, умершая младенцем.

К детям отец относился любовно, но без особой сентиментальности. Дочери, по стародавнему обычаю, целовали ему руку и обращались на "Вы". Значительно большую снисходительность он проявлял к своему первенцу, причем к концу жизни черта эта усилилась. Сам, всегда щепетильный в денежных вопросах, старый Пашич, казалось, закрывал глаза на сомнительные операции сына.

Взращенный в патриархальной .среде сербской глубинки, он впитал в себя, как уже говорилось, поистине культовое отношение к семье, родственникам, друзьям и весь был пропитан духом задруги. Он и Сербию воспринимал как одну большую задругу, а всех сербов - как единый род. Когда в 1898 г. скончался младший брат Найдан, старший Никола взял на себя заботу о его детях (их мать умерла еще раньше). Он устроил одну племянницу в женский пансион в Киеве, а старшим племянникам - Петру и Николе выхлопотал возможность учиться в Киевском кадетском корпусе. Впоследствии, закончив корпус и выйдя в Константиновское артиллерийское училище, Петр писал ему: "Да, милый дядя, не легко сознавать, что мы - птенцы, сиротинки, покинутые отцом и матерью, разбросаны по всему миру, сознавать, что все мы живем, благодаря Вам" 55 . Кстати, к этому племяннику - будущему полковнику царской армии, отбывшему после Октябрьского переворота почти два года в большевистской тюрьме и освобожденному в 1920 г. после личного обращения премьера к Г. В. Чичерину, Никола Пашич относился с особой теплотой.

Пашич любил Россию, всегда чувствуя себя здесь своим - к нему и обращались там не иначе, как "Николай Петрович". Любил общаться с русскими. Во время официальных приемов он нередко здоровался за руку даже с лакеями. Любил говорить по-русски, что иногда приводило

стр. 75


к казусам. Как вспоминал посланник Сербии в России Д. Попович, однажды Пашич разговаривал без переводчика с каким-то русским господином, который по окончании беседы с удивлением заметил: "А я и не знал, что сербский язык так похож на русский" 56 . В бытность же Пашича сербским представителем в Петербурге (1893-1894гг.), он, расписываясь в книгах посещения важных особ, всегда старательно выводил: "Николай Петрович Пашич". И даже позднее, во время официальных визитов данная практика не менялась. 28 апреля 1916 г., к примеру, подтверждая получение от Московской городской думы ста тысяч рублей для сербской армии, гость начертал: "Николай Петрович Пашич. Министр Председатель Сербский" 57 . И в церкви он обычно крестился, отбивая поклоны в пояс, что также было совсем нетипично для серба.

В июле 1918 г. он выдавал замуж свою младшую дочь Паву. Венчание происходило в русской церкви в Ницце. Год спустя, в августе, сообщая ему о рождении внучки Катарины, Джурджина Пашич писала из Лондона: "Пава чувствует себя хорошо, так же как и девочка. Крестить ее будет русский священник, поскольку сербского здесь нет. Я пишу тебе об этом, так как знаю, что тебе будет приятно". Есть, наверное, какая-то связь между самим фактом "русского крещения" и всей последующей судьбой Катарины Рачич - в 1940 г. она вышла замуж за князя Теймураза Багратион-Мухранского. Венчали молодых в Топчидерской церкви русские священники. Присутствовала при сем и старая Джурджина. Стоя сзади, она, должно быть, вспоминала своего Николу. Ведь только она знала этого молчаливого и закрытого балканца до конца. А потому совсем не случайно, что, когда в декабре 1926 г. Пашича хоронили, на груди у него лежала серебряная русская икона, к которой и прикладывались все пришедшие проститься, а "в отпевании и погребении покойного приняло участие русское духовенство и русский хор". Все это - "по желанию супруги", как сообщало эмигрантское "Новое время" 58 .

Познавший нужду и привыкший преодолевать лишения, Пашич был экономным хозяином (иногда даже слишком) и умел считать деньги. Получив за супругой изрядное приданое, он не изменил ни образа жизни, ни привычек - его стол, как всегда, был традиционным и скромным, он никогда не курил, пил мало, разбавляя любимое неготинское вино водой. Мог по десять лет носить один и тот же редингот, но на приемы одевал фрак, обрамленный орденскими звездами. С длинной седой бородой он был столь элегантен и вел себя с таким достоинством, что на это обращали внимание европейские аристократы. Всегда скрупулезно следил за своим здоровьем, регулярно посещая европейские курорты - Карлсбад, Мариенбад, Эвиан, а также бывая на Адриатике (обычно в Опатии и Цавтате) или в сербских "банях" с их горным воздухом. Эта ревнивая забота о здоровье, в совокупности с крайне умеренным образом жизни и умением полностью отключаться от политических и иных баталий, способствовали тому, что до глубокой старости он сохранил свежесть тела и мысли и потрясающую работоспособность. А отключаться Пашич умел. После ужина любил уйти к себе и сидеть в темноте, закрыв глаза. Или разглядывать географические карты Балкан, которые собирал с упоением и умел читать лучше любого генштабиста, часто удивляя этим военных. Или смотреть на звезды - астрономия была его страстью со студенческих лет. А когда, бывало, семья собиралась перед камином, ее глава пел песни своей восточной Сербии. Легендарный молчун, оказывается, имел красивый голос 59 .

Оказавшись в связи со смертью брата в значительных финансовых затруднениях, Никола Пашич был вынужден обратиться к приданому жены. Но как! "Если бы это имущество было моим, - писал он, - я бы и не волновался особо: сам получил, сам и растратил. Но это имущество моей супруги, на которое я не имею прав до той меры, чтоб поставить его под вопрос. Конечно, она меня не укорила и словом, но эти ее внимание и сдержанность были для меня еще горше, поскольку я ощущал себя униженным уже тем, что попал в положение, когда она меня не только кормит и содержит, но и тратит то имущество, которое отец оставил в наследство ей и ее детям" 60 .

стр. 76


В конечном итоге, ситуация разрешилась. Недвижимое имущество семьи на рубеже XIX-XX веков состояло в собственном двухэтажном особнячке на Театральной (ныне Французской) улице, еще одном доме на Теразиях и небольшой гостинице "Националь", которые сдавались в аренду. Арендные платежи вкупе с премьерским жалованьем и составляли основу семейного бюджета. В письмах жене, которая часто проводила время с детьми на море, в Опатии (там находилась дача - часть наследства покойного А. Дуковича), постоянно звучит мотив: "Хватает ли вам денег и не послать ли еще?". Самому же Пашичу, весьма умеренному в личных потребностях, нужно было очень немного. В доме Пашича на Теразиях (как у каждого уважающего себя серба), был солидный винный погреб 61 .

Никола Пашич "очень редко менял однажды приобретенные убеждения и привычки", - заметил хорошо его знавший современник. И навсегда (а главное, во всем) остался человеком XIX века. Показательный пример - до самой кончины наш герой сохранял язык и стиль 70-х годов XIX века. Он говорил на архаичном "наречии", пересыпая сербские выражения русизмами и галлицизмами, давно уже вышедшими из употребления. И, когда года за три до смерти, в одной из речей, Пашич использовал русское слово "равенство", и его поправили, указав, что в сербском языке давно уже есть свой эквивалент такому понятию, он только махнул рукой и сказал: "Оставьте так, как я сказал, я не знаток всех этих тонкостей" 62 . Время внутри него как будто остановилось...

Эпоха "первого радикального царства" длилась в Сербии недолго. А иначе и быть не могло, поскольку придававшая ему легитимность конституция 1888 г., объективно низведя все нерадикальные политические структуры, включая корону, до положения придатков новой "абсолютной" власти, была обречена 63 . Очередной раунд острейшей внутренней борьбы, сопровождавшейся целой серией государственных переворотов, наглядно подтверждает эту мысль: стремление "оперившегося" к середине 90-х годов короля Александра Обреновича к личному правлению с трудом уживалось с доктриной "партийного государства" радикалов. Тем более, что за делами молодого венценосца, пока еще в тени, стоял его отец - злейший и опаснейший враг Пашича. В мае 1894 г. конституция была отменена. И в том же году в Белград из-за границы прибыл экс-монарх. Пока ненадолго, но прецедент был создан. Страну опять залихорадило...

Используя ставший вновь актуальным конституционный вопрос и делая вид, что готов к его разрешению, король искусно манипулировал, стремясь "приручить" лидеров партий и сохраняя за собой свободу рук. В условиях министерской чехарды и откровенного шантажа закладывался фундамент личного режима, символом которого, в конечном итоге, стала так называемая "владановщина" - по имени главы "внепартийного" правительства Владана Джорджевича (1897- 1900 гг.). В 1897 г. в Сербию окончательно вернулся и Милан Обренович, заняв должность командующего армией. Любопытно, что титуловать новоиспеченного армейского генерала было приказано "Его Величеством королем Миланом", что, конечно, было юридически некорректно, но вполне отвечало реалиям. Ведь де факто речь шла о соправлении сына и отца, причем последний пользовался гораздо большим реальным влиянием. Над радикалами Пашича снова нависла угроза.

Венцом правления Александра Обреновича стала его женитьба на Драге Машин - бывшей фрейлине королевы Натальи. Своим выбором Обренович-младший оттолкнул от себя и тех немногих, кто продолжал его поддерживать, включая собственного отца (прокламация о помолвке была обнародована, когда тот находился за границей, где вел переговоры о женитьбе сына на принцессе из мелкой немецкой династии Шаумбург-Липе). Несмотря на то, что молодому монарху удалось избавиться от опеки родителя, его брак с Д. Машин был крайне непопулярен. Особенно в армии, где командующий сумел завоевать немалые симпатии. Последовавшие за тем скандалы, вроде ложной беременности королевы и слухов об объявлении наследником ее брата, лишь ускорили развязку. 29 мая

стр. 77


1903 г. королевская семья была уничтожена и династия Обреновичей навсегда сошла с исторической сцены. Живых ее представителей более не осталось. Провидение хранило Милана Обреновича от участи свидетеля трагедии собственного сына; он умер в январе 1901 г. в Вене.

Рубеж веков был не лучшим временем и для Пашича. Когда в 1899г. было совершено покушение на все того же М. Обреновича (так называемый Иванданский атентат), мстительный экс-монарх нашел, что пришла пора окончательно свести счеты с ненавистными радикалами. Лидеры партии, включая председателя, были немедленно арестованы. Несмотря на полную абсурдность предъявленных обвинений, были все шансы, что Пашич живым из тюрьмы не выйдет. Положение его было отчаянным. Тем более, он и не предполагал, что с определенного момента его жизнь будет вне опасности- Россия решительно высказалась против смертных приговоров радикальным вождям. А тогда ее слово значило немало.

На суде Пашич "признал", якобы радикальная партия действительно вынашивала тайные замыслы против династии Обреновичей, взяв на себя ответственность за психологическую подготовку покушения. Мало того, он обвинил в этом не только себя, но и соратников, сидевших вместе с ним на скамье подсудимых. По сути дела, это был самооговор, и Обренович-старший не мог им не удовольствоваться, полагая, что публичное покаяние Пашича и "сдача" им своих товарищей означают его моральную гибель в глазах как однопартийцев, так и общественного мнения. Получив пять лет каторги, он был немедленно помилован. Его репутация, действительно, была серьезно "подмочена". Однако Пашич не собирался складывать оружия, хотя не стремился и торопить события. Казалось, он просто плыл по течению, проводя время с семьей в Опатии и занимаясь "литературным" трудом. Пока не подоспела "майская революция"...

Новый сербский король - русофил Петр Карагеоргиевич, по- иному, чем Обреновичи, смотревший на сербские национальные приоритеты, был готов ради обеспечения последних связать судьбу страны с Радикальной партией, за которой шло огромное большинство народа. Внутренний консенсус был достигнут. В июне 1903 г. Народная скупщина приняла очередную конституцию, повторявшую основные положения "радикального" Устава 1888 года. Монарх обязался уважать конституционный порядок и правил в согласии с парламентом на протяжении всех отпущенных Сербии мирных лет. Теперь предстояло "переложить руль" и вплотную заняться проблемами национальными - реанимировалась "прадедовская задача сербского освобождения и объединения". На первое место выходила задача внешнеполитического, психологического и технического обеспечения сербских национальных амбиций; подготовки страны к маячившим в отдалении решающим событиям. В том же, что они грядут, у Пашича никогда сомнений не возникало. Начиналась новая эпоха в истории Сербии, новая фаза в развитии Радикальной партии, новый этап в жизни Николы Пашича...

Очень скоро Пашичу удалось вернуть утраченные было позиции в партии и снова стать ее неформальным лидером. После прихода радикалов к власти в 1904 г., он почти бессменно занимал пост премьер-министра и министра иностранных дел. Внутреннюю политику он доверил ведущему радикальному идеологу Ст. Протичу, а финансы - знаменитому "сербскому Витте" - Л. Пачу. Все трое, будучи в своей области отнюдь не дилетантами, многие годы прекрасно дополняли друг друга.

Для того, чтобы определить подлинное место Пашича на властном Олимпе Сербии, следует сначала разобраться, как вообще воспринималась власть в условиях традиционного общества, и что нового вносил в это восприятие процесс модернизации. Характерной чертой истории новой Сербии являлось опережающее развитие государства и его институтов по сравнению с темпами изменения общества. Патриархальные крестьянские представления о собственной государственности как органичном "продолжении" общинных традиций, когда государство воспринимается в виде "многократно увеличенной копии своего микромира", очень скоро стол-

стр. 78


кнулись с жесткой логикой реально формирующегося Княжества, проявившейся в его централизации и институционализации. И действительно, объективная потребность внутренней консолидации государства стягивала всю его территорию единой волей центра, что имело последствием постепенное выдавливание избираемых населением и отвечающих перед ним местных старейшин ("своих") назначаемыми сверху чиновниками- проводниками этой самой воли ("чужими") 64 . Собрание и договор, как основа прежнего порядка, все более заменялись прямыми указаниями из столицы. На смену традиционной авторитарности "семейного" типа, когда крестьянин лично выбирал старейшину, которому верил, а потому и подчинялся ему, приходила безликая тирания государственного аппарата. Процесс политической модернизации, таким образом, рвал узы привычной интимности в отношениях верхов и низов, возводя между ними непроницаемую бюрократическую стену, что вызывало в народе открытое недовольство. Его патриархальное сознание не успевало за переменами, пытаясь их затормозить. Восстания, на что был так богат сербский XIX век, прекрасное тому подтверждение.

Впрочем, говоря о негативном отношении сербского крестьянства к своему государству, изжитом лишь после смены династий в мае 1903 г., следует подчеркнуть, что оно во многом было спровоцировано самой властью: вольно или невольно, но модернизирующаяся элита усугубляла раскол. И если Милош Обренович - этот неграмотный и деспотичный правитель, но вместе с тем прирожденный политик и "популист", всегда умевший с тем же крестьянством обходиться, ладить и даже идти навстречу в ущерб собственной бюрократии, - имел право патетически воскликнуть: "О народ, ты моя сила!", то его наследники, принадлежавшие к категории "просвещенных" монархов, были людьми другого склада. В своей политике они мало прислушивались к бившемуся в сербской глубинке пульсу общественного бытия, полагаясь в основном на силу государства и рационалистических доктрин, что в традиционном обществе отнюдь не гарантировало успешного и гармоничного правления. Им не хватало, как когда-то выразился Н. Н. Страхов, "признания за жизнью большего смысла, чем тот, который способен уловить наш разум" 65 . Трагическая судьба, постигшая каждого из них не представляется случайной.

По словам С. Н. Трубецкого, "сила государства - в его жизненных принципах, во внутреннем единстве духа, которое обусловливает его политический и культурный строй". В независимой Сербии при последних Обреновичах такого "внутреннего единства" не было, ибо не было порождавшей его сбалансированности отношений между государством и обществом, то есть "политическим и культурным строем". И в результате, когда король Милан выражал неудовольствие своим (как он называл его) "безумным народом", непонимающим и саботирующим его государственнические устремления, последний через своих представителей в скупщине отвечал ему тем же, кляня за то, что он вел страну "путем чуждым и глубоко противным сербским традициям" 66 . При столь взаимоисключающих посылках надеяться на компромисс не приходилось. Тимокское восстание, несмотря на его подавление, и последовавшие события прозвучали для Обреновичей похоронным звоном. Переворот 29 мая 1903 г. покончил с ними.

Короля Александра не спасли ни акцент на том, что Драга Машин - первая "королева-сербка"; ни отказ от европейского стиля и придание своему двору "национального" колорита 67 ; ни попытка использовать традиционную манеру общения с народом в духе родоначальника династии, то есть возвращение к патриархально-привычным представлениям о власти.

Впрочем, и не могли спасти, поскольку "возвращение" это было чисто внешним, продиктованным одним лишь стремлением восстановить сошедшую на нет популярность. Подлинное же отношение молодого и амбициозного монарха к своим подданным мало чем отличалось от позиции родителя. "Я огорчен и разочарован: с этими чертовыми крестьянами ничего нельзя сделать", - говорил король-сын педагогу, французскому историку А. Мале. Видимо поэтому он и предполагал создать, в качестве опоры

стр. 79


трона, некое подобие дворянства. Не удивительно, что народ возненавидел его столь же единодушно, как и предшественника. По свидетельству англичанки М. Дэрам, побывавшей на Балканах в 1902 г., "во всей Сербии я не слышала о короле ни одного доброго слова. Он скорее безумен, нежели порочен - это лучшее из того, что о нем говорилось. По отношению к нему я не видела ничего, кроме презрения" 68 . Его конец был по-балкански жесток...

Петр Карагеоргиевич был человеком иного склада. 60-летний, умудренный опытом и многолетней эмиграцией вдовец, он старался править строго в рамках законов и конституции, хотя и не был полностью свободен в своих действиях - группа военных участников майского заговора, "освободивших" для него трон, стремилась сохранить свой привилегированный статус при новом режиме. Естественно они не ладили с гражданскими властями. И, бывало, чтобы избежать толков, монарх приглашал главу правительства Пашича на аудиенцию, но только... с черного хода. Давний соратник и близкий друг Петра Карагеоргиевича еще со времен эмиграции, священник М. Джурич объяснял подзабывшему сербские обычаи суверену всю бесперспективность таких приглашений: "Если Пашич не сможет войти во дворец с парадного входа, тогда он вообще не придет". И далее, еще более жестко: "Если ты, государь, думаешь, что, в случае выбора между тобой и Николой, народ выберет тебя, то ты глубоко ошибаешься" 69 .

Эти весьма фамильярные, содержащие в себе скрытую угрозу, предостережения с предельной ясностью выражали патриархально-семейное отношение сербов к власти. Очевидно, что оно характеризовалось полным отсутствием какой бы то ни было сакрализации монарха, который, согласно традиционному взгляду на вещи, как глава большой семьи (или отец), должен быть всего лишь "первым среди равных", а не возноситься на недостижимую высоту, изолируясь от общества. Поэтому и отношение к нему всегда было слишком "приземленным" - ведь все мы родом из одного корня. Авторитет и доверие, в случае отсутствия их у правителя, могли переноситься и на популярного политика, который вписывался в патриархальные представления низов о власти. Явление вполне типичное: на протяжении XIX в. в Сербии было немало харизматических народных вождей. Наибольший авторитет принадлежал не положению или функции, а конкретной личности. Таким человеком и оказался Пашич, вполне соответствовавший народному восприятию власти.

Бессменный лидер Радикальной партии он никогда не стремился встать над партией, но всегда оставался с нею и в ней. По словам старого соратника и земляка, крестьянина из Заечара Д. Лазаревича, "на наших съездах Пашич обычно молчал, а солировал Пера Тодорович. Он умел так воодушевлять и зажигать словами, как никто другой, и вообще был таким оратором, каких уже давно нет. Но когда дело доходило до выборов председателя, мы все дружно голосовали за Пашича" 70 . Отношения доверительной авторитарности лежали в основе патриархальных представлений о всякой иерархии. Пашич всегда оставался для партии своим; она же была для него "первой и единственной политической любовью" 71 .

Мало того, по мере того, как из партийного руководства уходили "отцы-основатели" и приходили представители новых радикальных генераций, для кого борьба первопроходцев в бурные 1880-е годы была уже овеяна легендой, "вечный Байя" сам превращался в легенду, становясь персонификацией сербского радикализма - этой, по выражению И. Жуйовича, "новой религии, в которую народ фанатично верил". Именно здесь истоки мощной харизмы Н. Пашича. "Пашич принадлежит нам, мы принадлежим Пашичу" - как заклинание твердили радикалы после его смерти. "Радикальная партия - это Никола Пашич, Никола Пашич - это радикальная партия" 72 - тогда же признавал политический оппонент.

И как следствие сам образ вождя радикалов постепенно трансформировался в сознании многих в некий миф, своего рода талисман, без которого правильно не решаются никакие дела. Эту иррациональность в отношении сербов к Пашичу чутко уловил Мале: "Пашич... создал вокруг

стр. 80


себя ореол легенды, став в народе олицетворением какой-то страшной силы. Если что-то не в порядке, отовсюду слышится - "Ах, если бы Пашич был здесь. Когда же, наконец, он будет здесь? К счастью, остается Пашич!". Эту легенду следует развеять, и тогда Радикальная партия развалится" 73 . Во всем был прав наблюдательный француз, кроме одного - подлинных легенд сами о себе люди не создают...

После насильственной смены династий Радикальная партия пришла к власти в Сербии "всерьез и надолго". В демократическом государстве с парламентским правлением сложилась по сути однопартийная система (точнее "полуторапартийная": с одной стороны, радикалы, с другой - все остальные, то есть не-радикалы 74 ), и такая власть одной партии была добровольно принята и поддержана сербским крестьянством. Вершителями судеб страны стали Пашич - этот, по точному определению Л. Д. Троцкого, "некоронованный король Сербии" 75 - и его соратники.

Кстати, страной он руководил так же, как и собственной партией, всегда оставаясь с ней, а не над ней. Российский посланник при сербском королевском дворе князь Г. Н. Трубецкой, имевший возможность наблюдать премьера в годы первой мировой войны, вспоминал: "С раннего утра Пашич отправлялся в министерство и с небольшим перерывом сидел там целый день. Фактически он был распорядителем судеб Сербии и решал все крупные и мелкие дела. Он достигал этого не только благодаря своему официальному положению, но и громадному личному авторитету". И далее: "Члены кабинета были много моложе Пашича. Он смотрел на них как на молодых людей, говорил им "ты" и звал по уменьшительному имени. Это было вполне в нравах патриархальной Сербии. В Нише (временной сербской столице в 1914-1915 гг. - А. Ш .) все министры занимались в одной большой зале. Пашич сидел в другом углу комнаты за общим столом. Получалось впечатление профессора и учеников". И наконец: "Он правил Сербией наподобие сельского старосты в большом, но малоустроенном селе. Зная всех и каждого, он ловко умел устранить политическое соперничество... Всего более напоминал он мне сельского старосту в своих отношениях с богатой помещицей - Россией. Он знал, что помещица может наехать, рассердиться и накричать, а он молча потрет себе бороду, а потом еще выхлопочет своему селу и деньжонок, и леску на хозяйство" 76 .

Такая власть вполне устраивала сербского селяка ("Байя знает, что делает"). Ему прощались и грехи (малодушие на суде), ведь и после возвращения из политической тени он оставался своим. Этот источник мощи Пашича-политика признавали все. Даже лидер республиканцев Я. Проданович называл его "народным Николой" 77 .

Российский посланник в Белграде Н. В. Чарыков делился своими впечатлениями о поездке в глубь страны в начале июня 1901 г.: "Теперешний политический идеал сербов Королевства прост. Извне - желание спастись от "швабов" и объединить всех сербов, при неискоренимом убеждении, что и то, и другое возможно только при содействии России. Внутри - "едан децениум мира", то есть желание приостановить хоть на десять лет партийную борьбу и правительственные и административные кризисы, дабы люди могли спокойно заниматься своими домашними делами" 78 . Не то же ли самое имел в виду Никола Пашич, когда год спустя формулировал один из алгоритмов истории независимой Сербии: "У нас, т. е. в сербской политике, можно считать непреложным правилом следующий расклад: определение во внутренней политике в пользу парламентских методов и конституционной власти, пользующейся доверием большинства народа, непременно ведет во внешней политике к ориентации на славянскую, православную Россию. И наоборот: опора во внешней политике на Австро-Венгрию обязательно приводит к реакции, власти меньшинства, столкновению ее с народной волей, к мерам строгим и чрезвычайным" 79 . "Отец и сын своего народа", - очень точно и емко охарактеризовал Пашича блестящий знаток той эпохи М. Йованович-Стоимирович.

Главной задачей Пашича в первые годы правления короля Петра было противодействие откровенно враждебной Вене. Пашич осознавал растущую

стр. 81


австро-венгерскую угрозу и стремился найти ей серьезный противовес. В стремлении нейтрализовать опасность со стороны северной соседки он сделал ставку на Петербург.

Тем самым Пашич сумел подтянуть "маленький сербский плот" к "эскадре" Антанты. Когда в 1906 г. Австро-Венгрия оказывала на Сербию сильнейшее давление с целью обеспечить размещение заказа на поставку артиллерийских орудий на собственных заводах, угрожая при негативном ответе закрытием венгеро-сербской границы, Пашич - глава кабинета, инициировавшего вопрос о закупке пушек, - без колебаний ответил отказом. Отдать заказ на орудия Вене значило стать ее заложником. И заказ был передан французской фирме Шнейдер-Крезо. Австро-Венгрия закрыла границу с Сербией. Началась таможенная ("Свиная") война, длившаяся вплоть до 1911 года. Вене не удалось заставить Белград капитулировать. С помощью Франции была модернизирована пищевая промышленность, являвшаяся основой экономики страны. Строились бойни, холодильники, консервные заводы.

Таможенная война была тяжелым испытанием, но еще более тяжким стал Боснийский кризис, связанный с аннексией Австро-Венгрией в 1908 г. Боснии и Герцеговины. Пашич, тогда в качестве "частного" лица, требовал решительного отпора аннексии, говорил о возможной защите сербских национальных интересов с оружием в руках. Будучи с чрезвычайной миссией в Петербурге, он, однако, понял, что Россия, сама явно уязвленная акцией венского министра иностранных дел А. Эренталя, еще не готова поддержать Сербию.

В период Боснийского кризиса Пашич проявил себя как незаурядный психолог. Его решительная "частная" позиция импонировала общественному мнению Сербии. Когда же министр иностранных дел М. Милованович, с подачи дипломатов стран Антанты, задумывался о территориальных компенсациях за аннексию, на что Вена, возможно, и пошла бы, Пашич резко выступил против любых сделок. "Пусть на теле сербского народа останется живая рана", - подчеркнул Пашич.

Спустя считанные годы, Сербия добилась сатисфакции с другой стороны. В 1912г. она, Греция, Болгария и Черногория, заключив военный союз, объявили войну Турции, под властью которой все еще находились обширные территории, населенные славянами и греками. Многие политические противники Пашича злорадствовали: "Ну, на этот раз Байя сломает себе шею". Однако, чего уж точно не было в нем, так это банального авантюризма. К 1912 г., Сербия имела сильную, хорошо и вовремя (с помощью России и Франции) вооруженную армию, а моральный дух народа был как никогда высок. Многолетний заместитель Пашича-премьера по финансам и близкий его друг еще из 70-х годов XIX в., Пачу говорил Троцкому, обозревавшему в качестве военного корреспондента балканские коллизии тех лет: "Наши финансы в прекрасном состоянии. Мобилизация обходится нам в миллион динаров ежедневно. Мы сделали значительные запасы золота и спокойно смотрим навстречу завтрашнему дню. На шесть месяцев нас хватит" 80 .

Сербские войска выиграли ряд решающих сражений 1-ой Балканской войны. Особо в них отличились артиллеристы, вооруженные теми самыми орудиями, за которые в свое время "насмерть" бился Пашич. А во 11-ой Балканской (Межсоюзнической) войне Сербия, Греция, Румыния и примкнувшая к ним Турция воевали против болгар, которые, стремясь к переделу освобожденных территорий, напали на сербов и греков у местечка Брегальница. Боевые действия закончились быстро. София потеряла почти все, что недавно приобрела. Бухарестский мирный договор 1913 г., юридически закрепивший результаты обеих войн, признал за Сербией Вардарскую Македонию и Старую Сербию (нынешние Косово и Метохию). Таким образом, южный "аспект" сербского национального вопроса, в том виде, как его понимало руководство страны, был решен.

Конфликт Вены с Белградом становился неизбежен. Австро- Венгрия не желала терпеть на своих границах усилившееся Сербское королевство, само существование которого будило у ее югославянских подданных центробеж-

стр. 82


ные настроения. Целостность двуединой монархии теперь во многом зависела от того, сможет ли она сломить резко возросшую сербскую силу, нейтрализовать ее влияние.

Но в Вене отдавали себе отчет в рискованности войны с Сербией, в которую могла бы вступить Россия, что превратило бы австро-сербское столкновение в войну европейских коалиций (что и произошло!). Вместе с тем, полагая, что, Россия, нуждавшаяся еще по крайней мере в нескольких мирных годах для завершения своих оборонных мероприятий, не рискнет пока вмешаться в конфликт на Балканах, австро- венгерские политики хотели успеть "наказать" Белград "один на один". Время работало против Габсбургской монархии, и в расчет ее правящих кругов не входило откладывать войну надолго.

Пашич, считая столкновение с Австрией неизбежным, стремился тем не менее всячески оттянуть его. "В наших интересах, - говорил он своим сотрудникам, - чтобы Австро- Венгрия просуществовала еще лет 25-30, дабы мы смогли так "переварить" наши новые территории на юге, что вопрос об их принадлежности уже никем и никогда не мог бы быть поставлен заново" 81 . Кроме того после двух войн страна явно нуждалась в мирной передышке. Но таковой она не получила. Сараевское убийство эрц-герцога Франца- Фердинанда в Вене сочли слишком соблазнительным поводом, чтобы его не использовать. Мировая война стала реальностью...

С началом войны в повестку дня был поставлен югославянский вопрос. В Нишской декларации, принятой Народной скупщиной 7 декабря 1914 г., депутаты определили в качестве главной задачи страны освобождение и объединение в едином государстве всех сербов, хорватов и словенцев. Сербские национальные амбиции, таким образом, достигли крайней степени выражения.

В конце XIX - начале XX в. представления о "народном единстве" сербов, хорватов и словенцев получили достаточно широкое распространение среди югославянской интеллигенции. "Три племени одного народа" - это выражение надолго стало крылатым.

Деятели собственно Сербии считали центром югославянского объединения свою страну. Представители же хорватской и словенской интеллигенции, напротив, считали возможным сплочение югославян под скипетром династии Габсбургов, но при условии дарования им таких же политических прав, какие имели немцы и мадьяры. Нередко они требовали замены дуализма австро-венгеро-югославянским триализмом. Немалое их число приветствовало оккупацию, а затем и аннексию Боснии и Герцеговины, видя в этом усиление славянского фактора в монархии и пролог ее внутренней перестройки. Что же касается австрийских и венгерских сербов, то они с нескрываемой симпатией смотрели в сторону Белграда.

Пашич также не остался в стороне от попыток хотя бы теоретического осмысления данной проблемы. В уже упомянутой рукописи "О сербскохорватском согласии", поставив вопрос: "кто объединит сербо-хорватов?", он рассуждает о шансах каждого "племени" стать лидером в этом процессе. Полагая, что "развитие современной европейской культуры, с ее индустриальным производством и железнодорожным проникновением, грозит малым народам крахом", Пашич делает вывод о необходимости, дабы избежать этого, "собирания родственных племен в одно сильное государство". А раз, "между языком сербского и хорватского племен не имеется никакой разницы", что для автора манускрипта наряду с общностью происхождения было главным критерием их потенциального национального единства, то их объединение было бы делом совершенно естественным, органично вписывающимся и в современную европейскую тенденцию "собирания народов".

Проанализировав основные вехи истории сербов и хорватов, Пашич приходит к выводу: "Совершенно очевидно, что для сербо-хорватского народа в любом случае предпочтительнее группироваться вокруг демократической Сербии". И далее: "Так как сербский народ лучше сохранил свои славянские особенности, то именно он должен держать знамя славяно-

стр. 83


сербско-хорватской идеи". Вполне очевидна антизападническая направленность рукописи Пашича, что не удивительно, поскольку, как уже говорилось, во время ее написания он находился под влиянием идей Н. Я. Данилевского о культурно-исторических типах. Русский мыслитель также считал сербов, хорватов и словенцев "сербскими племенами", предполагая вхождение когда-нибудь во Всеславянский союз "Королевства Сербо-Хорвато- Словенского" 82 .

Таким образом, в теории Пашич полагал возможным создание объединенного югославянского государства, - вокруг Сербии. Если это югославизм, то явно сербоцентристского толка. Об этом говорят и параллели, которые проводит Пашич. Вот одна из них: "В России малороссы и белорусы не являются более какими-то особыми народностями, но представляют собой только варианты единой русской народности" 83 . Аналогия с сербами, хорватами и словенцами совершенно очевидна.

Такой подход Пашича к решению югославянского вопроса (чисто теоретический, подчеркнем особо), страдал явной облегченностью, что вообще было свойственно тогда многим сербским политикам. Мало учитывались объективно разделяющие факторы: прежде всего - принадлежность к различным культурным ареалам. Кроме того, этот подход во многом определялся и диктовался политической конъюнктурой. И только отдельные интеллектуалы замечали потенциальные "мины замедленного действия". Так, Ст. Новакович, занимавшийся кроме политики еще и наукой, будучи крупнейшим сербским историком и филологом, писал в мае 1912 г. Ф. И. Успенскому: "Все умные и хорошо к нам относящиеся люди советуют нам югославянское сообщество. Вы, русские, требуете от нас сохранения верности светлым традициям православия. Но, когда мы опираемся только на них, мы теряем весь запад до Альп и Адриатики, где пропаганда нашей единой народности имеет более всего шансов на успех и где католические племена идут за нами. Потому я и кричу от отчаяния" 84 . Маститый ученый вовремя заметил в потенциальных межконфессиональных осложнениях источник немалой опасности для идеи "единого народа".

Важно, однако, подчеркнуть, что дискуссии о "югославянском единстве" велись накануне первой мировой войны в основном в интеллигентской и студенческой среде. В белградских же коридорах власти о нем не было принято говорить вслух. Приоритет отдавался более насущным и жизненным задачам - освоению и обустройству новых территорий на юге и гармонизации отношений с Черногорией в условиях, когда оба независимых сербских королевства наконец-то соприкоснулись своими границами. О том, насколько более важными были для Пашича переговоры о реальном сближении Сербии и Черногории по сравнению с абстрактными лозунгами единства югославян, свидетельствует и российский посланник в Белграде Н. Г. Гартвиг. Сообщая 7 апреля 1914 г. в МИД о начавшемся диалоге, дипломат подчеркивал, что "Пашич находил желательным оставить ныне в стороне все заботы о "неосвобожденных еще сербских братьях и целом югославянстве", а подумать о мерах, которые на деле скрепили бы узы единокровных народов (сербов и черногорцев. - А. Ш. )" 85 .

Итак, очевидно, даже при наличии определенного югославянского "крена" в общественном мнении (явно усилившегося после побед в Балканских войнах), Пашич в своей реальной политике отдавал предпочтение решению внутрисербских (назовем это так) проблем. Югославянская же перспектива лежала для него далеко за сербским горизонтом...

С началом войны югославянский вопрос был прямо поставлен сербским правительством. Однако в условиях вооруженного противостояния он в еще большей степени оказался в зависимости от военно-политической конъюнктуры. Можно даже говорить о его использовании в чисто политических целях. Не секрет, что в противоборстве с Австро-Венгрией Пашич рассчитывал на югославян империи Габсбургов, как на своих потенциальных союзников. По свидетельству секретаря сербского лидера, декларация о военных целях Белграда приобрела югославянскую "упаковку" лишь после того, как Пашича убедили в том, что "это поможет Сербии в войне,

стр. 84


ибо вызовет выступление югославянских и иных славянских народов Австро-Венгрии" 86 .

Представители самих этих народов не остались в стороне от заявленной позиции сербского руководства. В мае 1915 г. в Лондоне был основан Югославянский комитет, который возглавил А. Трумбич - хорват из Далмации. Опираясь на идею "народного единства" сербов, хорватов и словенцев, члены Комитета высказались за поражение Австро-Венгрии в войне, объединение всех ее югославянских областей с Сербией и образование единого государства.

Агитация Югославянского комитета за будущее государственного-политическое единство югославян была поставлена на широкую ногу. Но что лежало в ее основе, какова, по мнению "комитетчиков", была конечная цель единения? Об этом они предпочитали не распространяться в переговорах с сербами, но активно рассуждали в обществе дипломатов Антанты. Так, в разговоре с чинами российского МИД видный деятель Комитета Ф. Супило особо отметил, что слияние хорватов с сербами "должно принять форму, обеспечивающую перевес культурного миросозерцания хорватов над нынешними стремлениями сербов", подчеркнув "европейский оттенок цивилизации хорватов в противоположность культуре сербской" 87 . В рамках единого югославянского государства предполагалось обеспечить преобладание "европейского" менталитета хорватов и словенцев.

Это соперничество, имевшее весьма глубокие корни, выплеснулось наружу в начале 1916 г., когда Сербия была оккупирована австро-германскими и болгарскими войсками, а ее правительство и король находились в изгнании на острове Корфу. О возросших амбициях хорватской и словенской эмиграции можно судить хотя бы по "Дополнительному меморандуму Югославянского комитета" от 13 марта 1916 года. Лидеры Комитета стремились добиться признания его Антантой в качестве политического органа, равного по значению и весу сербскому правительству. С другой стороны, имела место их попытка лишить Сербию функции единственного объединителя всех югославянских земель.

Подобные "новации" хорватских и словенских деятелей не радовали Пашича, который трактовал роль Югославянского комитета совсем по-иному и отнюдь не желал воспринимать эту эмигрантскую организацию, как единственного представителя австро-венгерских югославян. Полагая "попечительство" над сербами, хорватами и словенцами прерогативой исключительно сербского королевского правительства, он пытался низвести Комитет до роли всего лишь одной из его внешнеполитических структур, а потому длительное время воздерживался от каких бы то ни было официальных шагов в сторону Трумбича и компании. Только в мае 1917г. на Корфу представителями сербского руководства и Югославянского комитета была подписана известная Корфская декларация, в которой стороны однозначно высказались за создание единого государства сербов, хорватов и словенцев. Почему же Пашич пошел на сближение с Комитетом и установил с ним официальные контакты?

Все дело, как представляется, в том, что коренным образом изменились внешние обстоятельства. Потерпела крах императорская Россия - главный союзник Сербии и Пашича. Когда Петроград фактически вышел из игры и "его голос потерял свой вес и значение в решении международных проблем, - как писал премьер принцу-регенту Александру Карагеоргиевичу в августе 1917г.,- стало очевидно, что остальных наших союзников: Францию, Англию, а тем более Италию меньше всего заботят сербские интересы". Что же сербам оставалось делать в такой ситуации? Только одно - последовать рекомендации генерала М. Рашича тому же регенту от 20 марта: "Не следует себя обманывать, Ваше Высочество. Сейчас, когда мы лишились опоры в лице русского императора Николая, нам надо действовать самим" 88 . Пашичу пришлось перестраиваться на ходу- в лице Югославянского комитета был найден новый союзник, а совместная Корфская декларация была призвана поставить перед правительствами стран Антанты австро-венгерский вопрос от имени нового

стр. 85


же политического тандема. Кроме того, не явилось ли ее принятие и неким превентивным шагом? Ведь в начале 1917 г. ходили упорные слухи о предстоящей в Сараево коронации молодого императора Карла Габсбурга югославянским королем.

Как бы там ни было, совместное заявление на Корфу стало для Пашича не более, чем следствием изменившейся политической конъюнктуры. Далее дело не пошло. Пашич продолжал маневрировать. А потому не кажется чем-то удивительным его резкий вираж в сторону от "согласованной" югославянской позиции в начале 1918г., когда США и Великобритания сочли вдруг целесообразным сохранение Австро-Венгрии (речь Д. Ллойд-Джорджа в Палате общин 5 января и знаменитые "14 пунктов" В. Вильсона). Реагируя на этот поворот, Пашич срочно поручил сербским дипломатам в Лондоне и Вашингтоне поднять вопрос о Боснии и Герцеговине, чтобы обеспечить Сербии хоть что-нибудь в той ситуации.

Югославянские же деятели, полагавшие, что отделение Боснии и Герцеговины от Австро-Венгрии привело бы лишь к ослаблению в ней славянского элемента и, следовательно, к уменьшению шансов на благоприятный исход в их борьбе за автономию югославянских областей в рамках монархии, упрекали Пашича в том, что, уклонившись в сторону "Великой Сербии", он нарушил югославянскую солидарность. Но для Пашича подобная постановка вопроса являлась чистой абстракцией. Отнюдь не "Великая Сербия" или Югославия была главной дилеммой, стоявшей тогда перед ним; сохранится (а если да, то в какой форме) или распадется Австро-Венгрия в результате войны - так ее можно озвучить. Причем в глубине души Пашич вряд ли был абсолютно уверен, что она обязательно развалится. Отсюда и его мгновенная реакция на ход англо-американской дипломатии. Когда же союзники, наконец, утвердились в своем решении "разменять" Австро-Венгрию на несколько национальных государств, Пашич вернулся к своему "югославизму". Как видим, его политика была очень гибкой. Стремясь при любом раскладе обеспечить интересы Сербии и сербского народа, он, в зависимости от изменений международной обстановки, допускал большие колебания.

Финал известен. После крушения монархии Габсбургов ее югославянские области 1 декабря 1918г. объединились с Сербией и Черногорией в единое государство - Королевство сербов, хорватов и словенцев...

С политической точки зрения результаты войны для Сербии были триумфальными. Роль ее премьера огромна и бесспорна. В самые трагические минуты Пашич делил с народом и армией все тяготы: они были вместе и во время тяжелейшего отступления конца 1915 г. через Албанию и Черногорию на побережье (народ прозвал его "Сербской Голгофой"), и в корфском изгнании. Именно в военное время его упорство и крепость духа достигли невиданных высот. Фактически потеряв собственную страну, он сумел сохранить все атрибуты государственности - на Корфу пополнялась и реформировалась армия, работало правительство, заседала Народная скупщина. Легитимная государственная машина двигалась. Сохранялись крепкие связи с союзниками. С интересами Сербии считались. Что говорить, если побежденные немцы признавали потом, что "из одного Пашича можно вытесать трех Бетман-Гольвегов" 89 .

В 1919 г. в качестве главы югославянской делегации Пашич присутствовал на Парижской мирной конференции. Интересы нового отечества он отстаивал решительно и талантливо. По словам Ллойд-Джорджа, "Пашич был одной из наиболее красочных фигур конференции, и ни одна страна не могла похвастать более талантливым, более проницательным, более упорным защитником своих притязаний" 90 . В конце концов ему удалось отстоять большинство тех самых притязаний и добиться международного признания объединенного королевства югославян.

Это был его звездный час - сербский народ смог, наконец, собраться под одной крышей. Задача всей жизни была выполнена. Ему казалось, навсегда... Но трудности подстерегали с другой стороны. Образование единого югославянского государства, увы, не означало достижения ожида-

стр. 86


емой гармонии в отношениях между вошедшими в его состав "тремя племенами одного народа". Будущее устройство только что обретенной общей родины виделось из Белграда, Загреба и Любляны по-разному. В борьбе за конституцию Королевства СХС столкнулись унитаристские устремления одних и федералистский настрой других.

Пашич, до конца жизни остававшийся убежденным государственником, увидел в требовании федерализации Югославии, что для него являлось синонимом сепаратизма (который, кстати, также имел место), открытую угрозу государственному единству. В таких условиях, по словам его биографа, "он стал консервативным, а иногда, как в 1921 г., и самым консервативным его охранителем" 91 .

28 июня того года Учредительное собрание приняло Видовданскую конституцию, юридически закрепившую централизованное устройство Королевства СХС с сербской династией Карагеоргиевичей во главе. Принятие Основного закона, несмотря на то, что хорватские и словенские депутаты проголосовали против, Пашич мог считать своей политической победой. Однако главная его ошибка заключалась в том, что он воспринимал хорватскую оппозицию - наиболее мощную и активную - как обычную парламентскую, которую можно победить фракционными комбинациями и рутиной голосований. Оппозиция же хорватских политиков унитаризму (хотя и прибегавших нередко к сепаратизму и открыто антигосударственным призывам) отражала движение целого народа. Сама жизнь наносила удар по "трехименной" теории.

По мнению Йовановича, "Королевству СХС был необходим или пророк югославизма, который мог бы зажечь своим воодушевлением и верой как сербов, так и хорватов, или конструктивный политик, который смог бы примирить сербохорватские противоречия в рамках какого-то государственно-правового компромисса. Пашич же не был ни тем, ни другим" 92 .

Парадокс Николы Пашича заключался в том, что он - унитарист и жесткий защитник государственного единства - по- прежнему оставался заядлым конституционалистом. И это не могло не привести к столкновению с королем Александром Карагеоргиевичем, чьи авторитарные замашки становились все более откровенными. В год своей кончины Пашич, которому уже перевалило за восемьдесят, говорил о необходимости создания широкой коалиции различных партий для отпора надвигающемуся режиму личной власти. Как и в свои ранние годы, он был готов бороться против самовластия монарха, отстаивая конституцию и прерогативы представительной власти.

Но борьбе этой так и не суждено было начаться. 10 декабря 1926 г., в возрасте 82 лет, Никола Пашич скончался. По словам И. Дучича, "когда разнесся слух, что Пашич умер, вся страна почувствовала, что после него все пойдет наперекосяк. И она не обманулась. Приближался хаос" 93 . Отбросив некоторые преувеличения, свойственные натурам творческим, заметим, что автор данной сентенции знал, о чем говорил.

Orphus

© library.rs

Permanent link to this publication:

https://library.rs/m/articles/view/Никола-Пашич

Similar publications: LRussia LWorld Y G


Publisher:

Serbia OnlineContacts and other materials (articles, photo, files etc)

Author's official page at Libmonster: https://library.rs/Libmonster

Find other author's materials at: Libmonster (all the World)GoogleYandex

Permanent link for scientific papers (for citations):

А. Л. Шемякин, Никола Пашич // Belgrade: Library of Serbia (LIBRARY.RS). Updated: 02.04.2021. URL: https://library.rs/m/articles/view/Никола-Пашич (date of access: 08.05.2021).

Publication author(s) - А. Л. Шемякин:

А. Л. Шемякин → other publications, search: Libmonster SerbiaLibmonster WorldGoogleYandex


Comments:



Reviews of professional authors
Order by: 
Per page: 
 
  • There are no comments yet
Related topics
Publisher
Serbia Online
Belgrade, Serbia
174 views rating
02.04.2021 (36 days ago)
0 subscribers
Rating
0 votes
Related Articles
Н.Малькольм. Косово. Краткая история
Catalog: История 
4 days ago · From Serbia Online
ПИСЬМО КОЧО ТАШКО В МОСКВУ (1942 г.)
8 days ago · From Serbia Online
БАЛКАНСКАЯ ПОЛИТИКА ЕКАТЕРИНЫ II
8 days ago · From Serbia Online
ДОНЕСЕНИЯ Л. К. КУМАНИНА ИЗ МИНИСТЕРСКОГО ПАВИЛЬОНА ГОСУДАРСТВЕННОЙ ДУМЫ, ДЕКАБРЬ 1911 - ФЕВРАЛЬ 1917 ГОДА
8 days ago · From Serbia Online
Р. В. ПЕТРОВИЧ. Степан Малый - загадка истории (русский лжецарь)
Catalog: История 
18 days ago · From Serbia Online
Двадцать первый век – это век восстановления проигравшего в конкурентной борьбе с капитализмом советского социализма. Причиной краха советского социализма был тот факт, что этот социализм не был демократическим социализмом. Он был казарменно-административным социализмом, с соответствующей теорией, основанной на диктатуре пролетариата, которая закономерно превратилась в диктатуру кучки коммунистических чиновников.
Catalog: Экономика 
Н. П. МАНАНЧИКОВА. Дубровник XIII- первой половины XV века. Проблемы торговли. Изд-во Воронежского университета. 1999. 207 с.
Catalog: История 
25 days ago · From Serbia Online
Югославия: от объединения к разъединению
Catalog: История 
30 days ago · From Serbia Online
Петр I и Балканы
Catalog: История 
31 days ago · From Serbia Online
Русская военная разведка на Балканах в конце XIX века
43 days ago · From Serbia Online


Actual publications:

Latest ARTICLES:

LIBRARY.RS is a Serbian open digital library, repository of author's heritage and open archive

Register & start to create your original collection of articles, books, research, biographies, photographs, files. It's convenient and free. Click here to register as an author. Share with the world your works!
Никола Пашич
 

Contacts
Watch out for new publications:

About · News · For Advertisers · Donate to Libmonster

Serbian Digital Library ® All rights reserved.
2014-2021, LIBRARY.RS is a part of Libmonster, international library network (open map)
Keeping the heritage of Ukraine


LIBMONSTER NETWORK ONE WORLD - ONE LIBRARY

US-Great Britain Sweden Serbia
Russia Belarus Ukraine Kazakhstan Moldova Tajikistan Estonia Russia-2 Belarus-2

Create and store your author's collection at Libmonster: articles, books, studies. Libmonster will spread your heritage all over the world (through a network of branches, partner libraries, search engines, social networks). You will be able to share a link to your profile with colleagues, students, readers and other interested parties, in order to acquaint them with your copyright heritage. After registration at your disposal - more than 100 tools for creating your own author's collection. It is free: it was, it is and always will be.

Download app for smartphones